Я не скажу «прощай»

🫧🫧🫧

Слёзы катятся одна за другой, оставляя узкие дорожки соленой жидкости на ланитах. Не успел. Он не успел к Хенджину! А ведь он ждал Феликса: звонил, писал, надеялся. А он, по своей особенности, закинул свой телефон в дальний угол, уверенно думая, что успеет попрощаться в семь часов, как и договаривались. Все же эта привычка откликнулась ему этим. Феликс прячет лицо в ладонях, весь трясётся от ненависти к себе, поспешно надевая браслет с его светящимся именем, подаренным утром Хенджином. В тот момент не прощались — надеялись, что сделают это вечером, проведя время на любимой остановке у феликсова дома. Надеялись, но не смогли воплотить. Феликсу хочется убить себя. Как же так? Как он смог просто взять, и угробить последний шанс на встречу с другом? Наверно, Хенджин обиделся на него и теперь не захочет его увидеть в следующий раз, когда они встретятся. Если, конечно, получится. Ледяные пальцы бегают по клавиатуре в телефоне, пытаясь написать краткое «прости». Высвечивается «печатает…» Ну все, сейчас Хенджин напишет, что он мудак, что ждал его, а он забыл и решил не идти. Как больно, когда родители Хенджина решили перенести переезд на час раньше, забрав драгоценное и, возможно, последнее время для этих двоих. «У меня есть 20 минут. Приходи, родители уехали перевозить вещи». Феликс расцвёл: вытер ладошкой все ещё капающие слёзы с щёк, схватил телефон, накинул куртку и побежал. На улице чудовищно: холодно, как в морозилке; ветер завывает свою мелодию, похожую на звуки септим или секунд, не очень приятную для ушей. Несётся, рассекает пространство. Боится, что не успеет, что Хенджин уедет раньше времени и поцелуи не отпечатаются на его лице горящими прикосновениями.

🫧🫧🫧

Дверь. Феликс перебирает с ноги на ногу, пытается отдышаться от интенсивной пробежки. Поглядывает с прищуром — боится. Решил посчитать до десяти, как дверь волшебным образом открылась. Пунцовое лицо Феликса от бега встречается с таким же пунцовым лицом Хенджина, только из-за рыданий. Глаза в глаза. Кажется, слышно, как течёт кровь по венам и бьются сердца. Улыбка появляется на лицах обоих. — Я думал, что ты не придёшь. — Ещё бы! Бежал, как только мог. — Проходи. Квартира пуста. Внутри ничего: мебель давно уже обрела новый дом, на кухне осталась лишь плита и холодильник, стол, на котором, кажется, хранились все сладости мира, тоже теперь пуст. Невыносимо. — Хотел предложить чай, но и его уже нет. Пойдём ко мне. А комната… комната хранит в себе тысячи воспоминаний. Вот Феликс вспоминает, как здесь, на этом балконе, осенью прошлого года он пришёл к Хенджину с двумя сигаретами, чтобы выкурить их после школы. Тогда Лана Дель Рэй шептала из телефона свои метафоричные песни, поглощая неразумные головы подростков. У Феликса волосы вьющиеся от природы, он помнит, как бежал сломя голову сюда, чтобы Хван своими тёплыми и нежными руками выпрямил его пряди. А вот он вспоминает, как Хенджин, его брат Чанбин, Банчан и сам Феликс играли в карты на кровати Хвана. В тот день постоянно проигрывал Хенджин, а Ли ни разу. Перенесло чуточку ближе — месяц назад они с Чонином снимали здесь фильм с самым что только может быть глупым сюжетом. Было так смешно, что этот смех отражался в подъезде, соседних квартирах и, кажется, во всем городе. Слишком искренне, слишком важно. Феликс не забыл и о том, как пришёл одним морозным вечером весь заплаканный, чтобы поведать Хенджину о разбитом сердце. Такой интимный момент, что никому и ни за что не хочется его рассказывать. Тогда Хван заменил Феликсу весь мир. Феликс бы ни разу не задумался, если бы друг попросил его душу или сердце — сразу же бы вручил в красивые, творческие руки и наказал беречь и не разбивать. А Хван бы выполнил, сто процентов. — Когда уезжаете? Насовсем. — Через час. Родители сказали убраться, но я не успел попрощаться с тобой. Голос разлетается эхом по комнате. Перестало быть так уютно, как было раньше. Взгляд зацепился за родной кусочек стены — там также, как и неделю, месяц, год назад оставались цветастые звёзды, которые Хенджин трепетно и со всей нежностью клеил ночью, увидев звездопад. Феликс припоминает, как же загорелся тогда Хван. Он сам по себе был звездой — яркой и такой видимой, как Сириус на ночных небесах. Или же он мог быть созвездием Лебедя — изящным, скульптурным. По сравнению с Хваном Феликс был бы квазаром или чёрной дырой — таким же пугающим, устрашающим, но прекрасным. Он аномалия — не смог поглотить такую звездочку. Зато эта звездочка смогла полностью захватить эту черную дыру. Чудо! — Сегодня ребята приходили. Минхо посмеялся, сказал, что мне стоило бы не распускать нюни и взять себя в кулак, ведь я мужик. Разревелся как последняя сука, представляешь! Банчан крепко обнял, они с Чанбином сказали, что если кто-то из новой школы обидит меня, они ему лицо начистят. Чонин слёзы ронял. Умолял остаться, такой наивный. Сынмин сказал, что я могу когда угодно приезжать и оставаться у него, но я не уверен, что смогу. Джисон не приехал, его родители не отпустили, но я его понимаю. Буду очень скучать по нему. И снова пауза. Такая тихая, всепоглощающая. Пространство снова заполняется грустью, улыбки на лицах парней вовсе не счастливые. В этой немой тишине оба понимают, что всё. Пути назад нет, факт остаётся фактом: это неизбежно. Хенджин сразу оживился, пропел: — Кстати! Я совсем забыл. У меня для тебя подарок. Достал из собранного в путь рюкзака небольшую коробочку, украшенную наклейками с котами и узорами, начертанными самим Хенджином. Как же они красивы. — Хенджин, да не стоило бы… все же ты не на другой конец света переезжаешь! Всего лишь на другой конец города… — Ну и что? Я же хочу тебе приятно сделать. Я уже всем раздарил подарки, остался ты. Браслет я тебе утром отдал, всю ночь плел, кстати. Ладно, не томи, открывай уже! Внутри коробки пахнет домом. Здесь собраны ароматы парфюма Хенджина, его квартиры и души. — «Давай и дальше оставаться друг для друга поддержкой и опорой»… это же я писал! На твоё день рождения, помню-помню! Пока Феликс увлечённо, с горящими глазами разглядывал внутренности, Хенджин лишь улыбался и смотрел на это. Все же он мог сказать, что Феликс для него самый дорогой, родной. — Ха-ха, это же та заколка! Ты ее больше всего любил, почему отдаёшь мне? Заколка усеяна маленькими кристалликами и жемчужинами. Такому ажурному, аристократическому Хенджину она шла больше всего. Феликс очень любил, когда Хенджин закалывал ею свои пепельные пряди. — Она у меня с тобой ассоциируется. Каждому из вас я подарил то, что мне напоминает о вас: Чану отдал подшипник от старого спинера, с которым он любил очень играть. Жаль, что он я его уронил о плитку и он сломался. Чонину я подарил мышку от клавиатуры — он такой же маленький, но очень нужный. Тебе же я решил отдать эту заколку. Ты такой же светлый, как и она. Феликс украдкой улыбнулся, нежно посмотрев на пепельного, щеки порозовели. Потянул руку к флакончику жидкости, излучающему волшебный аромат. Так вот почему коробка так сильно пахнет Хваном! — Я щас разрыдаюсь. Серьезно, твои духи? Ты же их так любишь, весь ими поливаешься постоянно, и тут вдруг мне отдаёшь? — Мы их вместе тогда купили. Вроде, на мой день рождения. Ты тогда мне твердил, что это лучший аромат, который может подойти мне. Это уже второй флакон, кстати. С тех пор я другим парфюмом не пользуюсь. — Это так мило, Джинни! Тут и пластырь, с моим любимым узором! Бриллианты вновь из глаз посыпались. Опалили кожу, заставляя снова заливаться клубничной краской. Теперь на лице самая красивая улыбка красуется — живая, счастливая. Как же он любит Хенджина! За его внимательность, добродушие, да вообще за то, что он существует в его жизни и существует просто так! Хенджин спас мир, нет, всю Вселенную своим присутствием! Феликс бросается с тёплыми объятиями на друга, обнимая так, что аж кости трескаются, сердца и души соприкасаются. Точно два ангела — светятся от счастья. А у Феликса в грудине рвёт и мечет. Тоска вновь заполняет его внутри, не хочется выпускать из своих рук эту волшебность. Ли ещё долго не сможет ощутить тепло родного тела, оно лишь будет таскаться за ним фантомом недолгое время. Теперь плачут оба. Хенджин от того, что будет скучать, а Феликс от того, что любит. Блаженно, трепетно и нежно. Любит! — Джинни, я буду скучать. — Ликс, я буду и дальше любить тебя. — Мне уже пора. Родители с минуты на минуту прибудут. — Тогда пока, Джинни. Я не скажу «прощай», потому что мы всегда, слышишь, всегда будем оставаться друг для друга целым миром. Феликс сохранил на хвановой щеке лёгкий поцелуй, встал за порог и произнёс: — Береги себя. И закрыл дверь. Он увидел, как Хенджин, у которого лицо от слез блестит, трепетно машет и улыбается. Как же оба будут скучать, подолгу плакать в подушку ночью и писать стихи о любви. Очень долго.