Разговор

Придя на место изначального прибытия, супруга ожидала мужа. На самом же деле, Ольга была лисицей, она была умна до степени омерзения, и очень практична, как любая другая женщина в возрасте сорока трех лет. Только вот многие ее ровесницы не обладали таким же тонким чувством искусства как она, она была непризнанным художником, хоть и из непризнанности в ней было только лишь наличие того фактора, что творения ее не выходили в свет, так как продавать за недостойную сумму было слишком жаль свое дитя, над которым она трудилась несколько месяцев, призирая абстрактное искусство и тем более подобную живопись. Олег всегда с энтузиазмом поддерживал то чудо, которое она творила в своей мастерской, окна которой выходили на ее цветочный сад, который своими руками она преображала каждую весну. Но даже столь прекрасных женщин возможно разлюбить, возможно предать и возможно сделать ожесточеннее. Чувствуя, что около ее мастерской пролетает мимо нее любовь мужа к другой девушке, она лишь ждала честности в болезненном для нее признании и подозрении, но так и не дождавшись снисходительности она продолжала жить с обманутым и разбитым сердцем, надеясь на то, что справедливость, какой бы она не была, проявит свои плоды, и первым из них будет ее прощение и начало новой жизни, что так хотела она начать сквозь муки и неведение, что витает за ее спиной и все никак не может показаться наяву. Вся семья вновь была в сборе, хоть и находиться сплоченными им больше душевно не приходилось. – Я встретила мужчину, – начала она. – Я же сказал стоять тут. – Он сказал, что за поворотом стоит его дом. – Ты совсем свихнулась? Как я понял это заброшенное кладбище, тут никого и быть не может! – продолжал голосить муж, потерявший любую правду своей жены. – Хватит выставлять меня дурой! Хватит! Чем я это заслужила? Если я сказала, что встретила мужчину, значит так, то и было! Может быть ты хочешь положить меня еще в больницу в психиатрическое отделение?! – О, видимо ты этого и сама добиваешься! Ты вечно видишь того, чего нет, вечно придумываешь себе все, хоть ничего и в помине не было! – Пап! – был слышан визг Марьяши. – Пап… Оглядевшись, родители не увидели рядом с собой дочери, и побежав по одной единственной тропинке, по правую сторону, выдохнули, увидев дочь нашедшую всем им ночлег. – Мама была права, тут дом, – спокойно сказала она, не замечая, как до сих пор текут по щеке слезы, которые не были видны при вечерней темени, что спасла ее от лишних и бесполезных, по всему существу, вопросов. Заходила семья в дом аккуратно, будто боясь своего же любого шороха, уж жаль не лишних слов, кое бросали они в любом малейшей перепалке. – Я пойду… посмотрю возможно ли тут хоть как-то пережить эту отвратительную ночь, – начала Ольга. – Или отвратительную поездку, к примеру, – закончила их дочь. Отец с матерью удалились в одну единственную комнату, пытаясь услышать в телефоне хотя бы гудок, но все, однако, было тщетно. Марьяша зажгла свечу и присела на деревянный стул, ее дыхание стало прерывистым и болезненным для нее самой же. Боль, пронзающая все тело, кольнула и в радужку глаз, что быстротой своей обернулась в слезы. – Деточка, моя маленькая, не плачь, – сказал старик Аккильз, гладя этим вечером, сначала старшую, потом и младшую Курсанову по светлым волнистым волосам. – Боже, кто вы? – воскликнула Марьяша от испуга, но даже так родители ее не услышали. – Я смотритель финского кладбища, Аккильз, это мой дом, но на эту ночь это ваше теплое пристанище. Что же плачешь ты деточка? – Чувствую как бездна образовалась между сном кошмарным и явью. Все родное, все настоящее и реальное уничтожено, остался лишь кошмар. И чувство вины… – И чувство вины? – удивился старик. – Какой вины, моя малышка? Что ты… Знаю я, что многое ты натворила, чувствую, что думаешь и на тебе ответственность лежит. Но разве из-за тебя, моя малышка, кто будет плакать долго так? И это из-за твоих проказ? Ну нет… – А если и на мне все пало, а если и на мне разруха? – продолжала Марьяшенька. – Представляешь дедушка Аккильз, отец мой, нашел другую, возраста почти ж что мой… Сердце старика так сжалось сильно, его дедушкой назвали... Лишился он давно возможности на слово это, но тут его назвали… так мягко, так нежно! Будто бы первый снег сошел на землю тонким, ласковым слоем. – Тяжелее жить в ясности, нежели в незнании. Спалось действительно ведь крепче. – Договорим мы, девочка моя, завтра по утру. Сейчас к тебе идут. Дверь с грохотом открылась, свечу колебля потоком воздуха резкого своей неожиданностью, да грозностью. – С кем беседу ты вела, дочунь? – спросил отец. – Со смотрителем финского кладбища, – ответила она. Отец покраснел от злости и вскрикнул. – Да что же с вами происходит. Все вы видите того, чего не вижу я! Ах умные и зрячие самые, я ухожу! Что сейчас, что по приезду в город! Олег Курсанов открыл злобно дверь и тяжелой рукой захлопнул ее, поспешно убежав в глубь леса.