небо говорит: если я упаду, обещай заплакать

как обвенчаться с каждым, кому холодно или страшно, кому одиноко и горько, кто мёртв или болен,

Не бойся плоти – и не люби ее. Если ты боишься ее, она будет господствовать над тобой. Если ты полюбишь ее, она поглотит тебя, она подавит тебя. (Фил. 62)

Смерть равно человечность. На осознание Икару требуется сорок дней в мире под куполом. Беззвёздное небо мешает спать, матовое солнце слепит глаза, браслет-побрякушка смыкается на запястье тюремными кандалами, рабочая роба больше не ощущается второй кожей. Механизм, простой и безупречный, детище нескольких лет его жизни, устранен, его прозрачная любовница разлетелась на тысячу кусочков. Это не жизнь. Икар чуть не выворачивает ручку из окна, когда думает, что сам себе стал незнакомцем. Полис не должен был принимать его обратно, он помнит Икара блаженным мальчиком, а он не может себе позволить смотреть людям в глаза. Он смотрит вниз и чуть не выворачивает шею. Его роба сияет накрахмаленной белизной, его плечи расправлены, спина прямая и хлёсткая, походка легка и спокойна. Так выглядит каждый в Полисе, но лицо, болезненно знакомое, единственное, что Икару осталось от рухнувшего мира, он не может потерять бесследно, то, что вросло в него навсегда, вплелось буйными травами в его волосы и пальцы, то, что распяло его душу за стеной зеркального стекла. Он судорожно ищет имя чужака, имя для Полиса, на задворках памяти, кричит, постой, Персей, Персей, его зовут Персей, кажется, сбивает кружку с кофейной гущей на дне с широкого стола, она покатилась по полу, но это неважно. Икар в последний раз видел это лицо очень давно, Бродяга поставил его на колени и испинал ногами, приставил нож к горлу, а потом подал руку, Икар привёл его в свой дом, стерильно чистый, сжимая голое запястье, обтерев грязные ботинки им обоим, он, нервный, издёрганный, смахнул широким рукавом кружку с кофейной гущей, она покатилась по полу, и это было важно, потому что он больше не чувствовал себя, как дикое животное, загнанное в ловушку, довольно ухмыльнулся, и в тот же день она захлопнулась. Тогда Икар узнал, что его зовут Персей. И это тоже было имя полёта. — Чего ты от меня хочешь, Икар? — беззлобно спрашивает Персей, когда Икар вылетает из дома, запыхавшийся и раскрасневшийся, спокойно, внимательно, не мигая — в его глазах пепелище. Его ненависть давно ушла в землю, бешенство молодого волка впиталось в корни деревьев. Между ними — мощёные белым камнем дороги Полиса, у Персея руки голые и белые, как стынущий воск, на них — сверкающая, звонкая медь, кандалы, и это всё, чего он так боялся когда-либо. Икар поспешно ловит его сухие тонкие пальцы, ждёт, когда же он вырвет руку из его, растопчет, рассмеётся ему в лицо, выплюнет едкое, и это будет настоящий разговор. Персей смотрит на него пустыми глазами — так, что хочется сброситься с обрыва и покориться, забыть навсегда всё, что было и чего не было. Это Икара разорвало на кровавые лохмотья в ту ночь, а не её, он на подламывающихся ногах скатился на колени, зажимая искривлённый ужасом происходящего рот, у него под сетчатку вшито, как сходить с ума, сухая рвота с чёрными иглами волос и длинных ресниц. Муза слилась с ним воедино, возжелала того же, и это оказалось ценой их крыльев. Она умерла, и теперь всё это его — ночные кошмары, его светлое лицо, перешитое ужасом, в подсохших брызгах, он всё ещё может почувствовать железо, его руки, созидающие, руки умельца и изобретателя — в крови по самые локти, грязные ладони и колени, давай же, думает он, убей меня, как я убил твою названную сестру, взорви, растопчи, надругайся, неужели ты не видишь, как я возжелал смерть. — Послушай, — говорит Персей, повышая голос, не сводит с него глаз, почему у него такие же удивительные глаза, как у Музы, они ведь даже не родные, почему, — я не имею права нарушить приказ того, кто выше по статусу, но не могу тебе не сообщить, что ты крадёшь часы общественной пользы. — Ты нужен мне, — бесхитростно отвечает Икар, широкоплечий, светлокудрый, ниже его всего-то на пару сантиметров, и на мгновение Персею видится названная сестра, тонкая и лёгкая, когда он вырезал ей из темного, жилистого дуба гребни и игрушки, воткнутым ножом отмерял её рост на сосновом стволе, когда она нежно, почти полюбовно собирала ему волосы, стягивала лентой на затылке, он так гордился, сейчас это всё пустое. В его голосе прорезывается сталь. — Мы должны их похоронить. Без тебя будет неправильно, Бродяга. Это был укол. Имя было единственным, что он унёс оттуда, от Бродяги веяло сырым ветром и горячими кострами, выше самого высокого дерева, кровью разделанных тушек животных, топкими болотами, и это было имя свободы, дикое имя. Персей — это имя пленника, глухой ящик, пущенный по морю, мать — любовница вышестоящего. Это имя царя, говорила ему мать, теперь он ничему не верит. Это всё равно. — Это всё равно, — механически легко повторяет он. — Мне нет дела до этих людей. Они сопротивлялись лучшей жизни. — Я не верю, — качает головой Икар, упрямые кудри падают ему на лицо золотыми нитями, Бродяга бы похлопал его по щеке с издевательской острой улыбкой, с ласковой неприязнью заправил за ухо, но Персей больше не заигрывает с золотом, — что ты не хочешь попрощаться с ними. Ты любил их. Бродяга бы плюнул ему в лицо, сказал, что он трус, тряпка и трепло, раз не может называть их по именам после смерти, раз боится почувствовать дым костра, отголоски песен, единственную нежность, которая у него была, раз ему хочется расплакаться, будто вся его жизнь осталась позади, а то, что сейчас — глупость, вздор, петля для самоубийцы. Персей вздыхает с усталостью того, кто старше и мудрее в разы, от него пахнет хлопком и свежестью, склоняет голову на бок, Икар чувствует в нём что-то от Тесея, каким он был, когда взял его, пятнадцатилетнего, под опеку, и всё-таки, он чувствует себя почти отчаявшимся. — Хочешь, я попрошу для тебя серебро, золото, что угодно, только не молчи, пожалуйста. Бродяга ненавидел подачки, но это всё Икар, жалкий в своём желании помогать тем, кому этого не надо. Персей, как ожившая кукла, улыбается тонко, изящно, до ямочек на щеках. Если бы Икар знал, как он любил Музу, никогда бы, никогда не приходил с просьбой почтить её память, никогда не хватал бы его за руку посреди людной улицы, не просил бы за него никогда. — Зачем? Я для тебя никто, — он говорит нараспев, будто с издёвкой, но Икару это только кажется. — Теперь я могу идти? Икар заторможенно кивает и провожает взглядом его болезненно прямую, спичечную спину, оставляя молчание покоиться между ними. * — Да, мой мальчик? — говорит Правитель. Его голос — густое золото, на дне зрачков разливается серебристая ядовитая ртуть. Икар знает, кто он такой на самом деле, с его обманчивой мягкостью. Тесей ему не отец, не покровитель, как он не отец для его собственной земли, он не любит никого уже много лет, он нуждается в контроле, как в кислороде, он им упивается до перенасыщения и дальше. Нет, никогда не отец. — Ты не привёл Брута. Это важно? Сверху вниз проседь в волосах бросается в глаза сильнее обычного, собственные слова застревают в горле. — Тесей, — говорит он. Правитель даже не поднимает глаз. Икар пробует ещё раз, — Отец. Тяжёлый, окутывающий взгляд настигает его ожидаемо, но Икар не поднимает глаз от пола, идеального, прозрачного, играющего на солнце, всё в этом месте идеально, и это его душит с тех самых пор, как он узнал Изгоев и Окраины, запахи хвои и запечённого мяса, горячие руки на лице, руках, шее, нежные и грубые, влажная земля и терпкий мох. Конечно, ему вернули платину, ведь что было, то и будет, и нет ничего нового под солнцем. Мальчик — чудо и гений, роднее сына у Правителя нет, лучше идей нет у Полиса, оступился, доверился не тем — так бывает. Церемония на главной площади города, солнце засвечивает глаза, в них соль и упавшее небо, это неважно. Он репетировал эту фразу. Он делает глубокий вдох, чтобы сказать. — Бард, его тело... Тесей обрывает его. — Нет. — Что значит нет? — Икар вспыхивает спичкой, надо было брать с собой Брута, он всегда понимал, сглаживал углы, оставался после. Сейчас бы не вышло, Брут его больше не понимает, больше не сглаживает углы, он даже не был напуган, когда Муза разлетелась кровавым дождём — он отметает идею. — Тебя это не касается, — говорит Тесей по-отцовски ласково и сурово одновременно, поднимается с кресла, касается его плеча. — Мальчик, пойми, он тебе никто. Оставь эту глупость, ты не знаешь, кто такой Бард на самом деле, кто такие его щенки. — А ты знаешь? — выпаливает Икар. Его щёки краснеют от гнева и обиды. Он препарирует знакомые черты: горбинка на носу, глаза, серые, как грозовое небо за куполом, высокие скулы. Правитель сводит низкие брови, будто от острой боли, его глаза опасно сужаются, и Икар видел это лицо столько раз за куполом, моложе, резче. — Иди домой, Икар. Не забывай о том, что твоя репутация на кону. Слова вылетают хлёсткой горечью: — Тогда подумай о своём настоящем сыне, — и Икар понимает — это правда, всё правда, слухи о том, как он оставил родную кровь гнить за куполом, о том, как двадцать лет назад погибали Изгои, погибали люди Полиса, всё из-за того же. Он разворачивается, чтобы оставить за собой право последнего слова, Тесей усиливает хватку на плече, говорит с ним так, будто успокаивает детскую истерику: — Если понравился медный, ты просто мог его взять. Нашёл проблему, ей-богу, — Тесей аккуратно расправляет его неопрятно закатанный рукав, его рука ложится на запястье в платине – это знак власти, ты никуда не уйдёшь – ты не выживешь в лесу один, и не улетишь тоже – крылья уничтожили, все до единого, а здесь тепло и безопасно. — Но Лии тебе стоит сделать предложение немедленно. Ты сейчас в неустойчивом положении, мальчик. Дверь захлопывается бесшумно и мягко, но Икар представляет, будто она звенит с силой бурных ветров за Куполом так, что готова рассыпаться, скрипит надоедливым зимним снегом под тонкими полисовскими подошвами — он ведь ходил туда около года, никому не говорил, одежда Полиса не предназначена для мира За-Куполом, ноги промокали, замерзали плечи. Муза грела ему руки, Бродяга корчил гримасы, по всему лагерю искал вторую пару ботинок потеплее, стаскивал с себя шерстяную жилетку с рукавами через голову, кидал на землю, я закалённый, на, подавись, если заболеешь, там могут что-то заподозрить. Гневу нет места в Полисе, sine ira et studio, и Икар привык подчиняться, потому его ладони вечно в кровавых полумесяцах от ногтей, потому он сам вечно какой-то взорванный, изуродованный злобой, и это его однажды убьёт, как Ахилла из историй Барда, как волка, загнанного в капкан. Он поддевает носком белый гравий, ходит шумно, будто стаптывает с ботинок грязь. Его потерянная улыбка — на всех экранах, гений признал свою ошибку, Изгои были ошибкой; его дом — в паре шагов, в дверях он встречается с Брутом, нос к носу. От него привычно пахнет яблоками и белым мускусом, и он весь такой родной, такой знакомый, что хочется его обнять, но с того самого дня в его глазах только стыд и ужас, будто он скрывает что-то ужасно важное, если они скажет — мир перевернётся. Брут отшатывается, отводит глаза, я должен был убить его, а убил нас обоих, что же ему сказать сейчас. — Привет, — Брут неловко хлопает его по плечу. — Я там пару чертежей набросал по поводу охранной системы, должны быть на столе, оставишь, что понравится. Теперь пойду, наверное. Его опутывают чужие руки, Икар наваливается всем телом, больно стукается подбородком в родную выемку над ключицами, щекотно, малость зло дышит ему под челюсть, прямо как в детстве, тогда всё было просто — не было никого кроме них, только они вдвоём, только их идеальный мир. Икару противно и горько, не так, как в детстве, и он даже не понимает, почему. Брут не двигается, не делает вдоха, будто боится спугнуть дикую птицу, кладёт ему руку на загривок, проводит рукой по спутанным волосам. Икар позволяет это делать — он не умеет уговаривать иначе. Икару никогда не нужен был идеальный мир. — Потом посмотрю, — он шепчет куда-то в шею, твёрдо, с нажимом, какой бывает только тогда, когда ему что-то нужно, так было с крыльями, так было много раз до них. — Оставайся. Это и близко не просьба, но Брут, конечно, запирает дверь изнутри. Он никогда не умел отказывать.