Одержимость

Sol Seepy — Move

Густоватая жидкость обволокла его ротовую полость. Вязкая, слегка солоноватая на вкус, плавно стекала по горлу. Тео поморщился, но проглотил до остатка, стараясь не думать о том, что еще могли намешать в стакан. — Инициация завершена, — гордо объявила миссис Монтгомери, а зал зааплодировал. — Маргарет, отведи брата в комнату. Остальные пусть останутся на празднике. Ему вдруг стало до ужаса смешно. И это все? Столько шума вокруг дешевой постановки с чашей и жертвоприношением? Но если в его организме сейчас находится эликсир Фламеля, то что могло быть лучше? Явно не перекосившее от ярости лицо Грейнджер. Она схватила его под руку и куда-то потянула. Казалось, что ничего такого и не произошло, однако каждый шаг казался ему до безумия смешным. В какой-то момент Тео окончательно убедился в том, что пол был мягким. Какого черта пол мягкий? Его сознание будто сузилось. Где-то, в подкоре головного мозга, возможно, и крутились вопросы и мысли о том, что теперь с ним сделает Гермиона, если он выпил последний образец философского камня, таким образом лишив её мать на шанс выздоровления, но он не мог ничего сказать. Язык стал тяжелым. Все свелось к базовым потребностям: высунуть язык, попробовать его увидеть, засмеяться, делать шаги, чтобы поспеть за гриффиндоркой. — Ты, — он едва вымолвив это слово, казалось, что оно было совершенно новым и от того незнакомым, — мен… ненавишь? — проглатывал буквы, не силясь выговорить их четко. Грейнджер резко появилась перед его глазами и от чего ему стало еще смешнее. — Если ты думаешь, что я злюсь из-за того, что ты якобы выпил эликсир бессмертия, то можешь выдохнуть, — её голос отдавался странным эхо, из-за чего ему было тяжело разобрать смысл услышанного. — Тео, тебе просто дали какой-то дряни, чтобы «Сэмми» уверовал в то, что расширил границы своего сознания. Будь в тебе хотя бы капля эликсира, он бы нейтрализовал любое действие наркотических веществ. Нет. Нет. Нет. Его опять обманули? Неужели Теодора Нотта так просто надурить? По его лицу что-то потекло. Он потрогал пальцами, которые на ощупь казались скорее ватой, и стер какую-то влагу с щеки. — Ты плачешь? — удивилась Гермиона, вглядываясь в его лицо. — Нужно подождать, когда действие Оборотного закончится. Возможно, станет полегче. Я плачу? Я никогда не плачу. Что со мной? Тео упал коленями на ступеньки, до которых не помнил как дошел. Стены приближались к нему, от чего становилось страшно. Он хотел домой, хотел куда-то, где будет безопасно. Ему казалось, что кто-то следит за ним, кто-то смотрит. У этого кого-то карие глаза. Теплые шоколадные глаза. Если я попробую, они будут сладкими? — Что ты делаешь? — опять эхо Грейнджервского голоса. Он видит свою руку, протягивающуюся к лицу Гермионы. Пальцы, которые надеются вырвать её глазные яблоки. — Возможно, из-за того, что твое тело слабеет под зельем, эффект намного сильнее, чем ожидалось. Она заставляет его подняться и ведет в комнату Сэма. Ступеньки сливаются в одну. Ему кажется, что он просто идет в гору по ровной дорожке, пока не спотыкается. Безумие. Его разум отказывается работать. Или это все потому, что он сопротивляется? Что если не сопротивляться? Глаза повсюду. Ему кажется, что дорога ровная, пока не спотыкается. Черт. Я же только что об этом думал. Он смотрит на вазу с цветком. Листья меняют цвет и растут, затем уменьшаются. Или это он сам увеличивается. На мгновение, ему кажется, что Грейнджер слишком маленькая, и если он будет дальше смотреть по сторонам, то случайно наступит на неё. Хоть бы не удариться головой о потолок. Будет больно, наверное. Её чертовы глаза смотрят на него из стен. И от этого дурно. Они больше не кажутся такими аппетитными. Они наливаются кровью, словно вот-вот и белки глаз полопаются, окрасив и без того коричневые стены в более яркий бордовый. Почему нет ступенек? Почему здесь сплошная дорога на верх? — Ложись, — голос Гермионы заставил его путешествовать во времени, иначе никак не мог объяснить, как он без резкого поворота аппарации оказался на кровати в комнате Сэма. — Пей воду, вот, — она поставила стакан на тумбу. Когда она успела сходить за водой? Тео проваливался. Его разум понимал, что что-то не так, что все происходящее вокруг было слишком стремительным, но он не мог ничего из этого контролировать. Даже под действием алкоголя он имел хотя бы какую-то власть над собой, но сейчас все было иначе. — Гермиона, — он открыл глаза, стараясь найти её взглядом, но нигде не было и намека на её присутствие. Оставила лишь горящую лампу на столе. Зачем тогда она сидела со свечами, если была лампа? Он вновь падал куда-то в темноту. Нужно поспать, тогда все станет легче. Он расслабится, перестанет бороться за свое трезвое мышление, и ему будет лучше. Ему казалось, что он проспал вечность, пребывая в полной тьме, когда открыл глаза. Первая мысль: где Гермиона? Но её нигде не было. Лампа все также горела, хотя голова немного прояснилась. Теперь Тео четко видел шкаф, письменный стол с горящей лампой, окно, дверь в ванную комнату и дверь в общий коридор. Он чувствовал себя и свое тело на кровати. Оно не казалось ватным. Время на часах перевалило за полночь. Где-то внизу раздавался шум празднования. Черт. Какую же дрянь ему дали? Он провел руками по волосам и сел на кровати. Дико хотелось пить, благо стакан на тумбе, оставленный Грейнджер, был на прежнем месте. Выпив до дна, Тео упал на подушки, стараясь привести свое дыхание в норму, и прикрыл глаза. Несмотря на то, что попил, во рту был отвратительный металлический привкус, смешанный с чем-то кислым. Язык ощущался как наждачка. Он боялся провести по зубам, казалось, что он их сломает своим твердым языком. Успокойся. Это всего лишь маггловские наркотики. Сейчас все будет в порядке. Где-то в углу послышался неприятный звук чего-то ползущего. Это было ему знакомо. Не успел Тео открыть глаза, как на его голову шлепнулось что-то тяжелое и скользкое. Он с криком отбросил змею от себя и соскочил с кровати. — Твою мать! — зарычал, пытаясь рассмотреть длинную черную веревку, ползущую по его постели. Да нахуй это. Он использует палочку. Убьет к чертям собачьим каждую рептилию, которую увидит. — Ай! — он хотел отпрыгнуть, но резко упал, ощутив укус в области лодыжки. Вторая змея шустро заползла под кровать, а ему хотелось расплакаться, как последняя девчонка. Тео чувствовал себя слабым, беззащитным, даже не знающим, было ли это на самом деле или же нет. Он постарался использовать свою палочку, но когда наконец достал и направил древко на кровать, то не произошло никакой магии. Она его попросту не слушалась. Тео отполз к двери, боясь выйти в таком состоянии наружу. На всякий случай всматривался в пол, надеясь больше не увидеть ни одной змеи. Посмотрел на ногу и обнаружил две красные точки. — Блядь, мне это кажется или не кажется? — застонал он, чувствуя как немеет его конечность. Что если какой-нибудь умник решил подложить сюда парочку ядовитых змей? У Сэмвелла было много недоброжелателей. Нужна Грейнджер. Ему так она нужна. Где её черти носят? Он вновь прикрыл глаза, стараясь привести бешеное сердцебиение в норму. Если не умрет от укуса, то сердечный приступ сделает свое. Тео дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Шурх. Выдох. Шурх-шурх. Вдох. Он со страхом открыл глаза, сразу оглядывая пол, но поблизости не было ни единой змеи. Он выдохнул, но шуршание не заканчивалось. Взглядом пробежался по всей комнате, пока не увидел Грейнджер. Или не Грейнджер? Кто-то сидел на мысках спиной к нему, в самом углу комнаты, в белой сорочке и длинными темными волосами. Какая-то девушка. Она царапала ногтями стену, воспроизводя те самые неприятные шуршащие звуки. — Эй, — позвал Тео, надеясь, что внутренний ужас, сковавший его органы, не был предчувствием. — Ты кто? Незнакомка резко остановилась. Её ладонь медленно сползла по стене и расслабленно упала на пол, при этом громко ударившись. Все её тело казалось неестественным: её поза и движения. Что-то внутри него подсказывало, что именно сейчас стоило нащупать ручку двери и убраться как можно дальше от этой комнаты. Но он никак не мог её найти, пока не поднял голову и не нашел глазами. Схватившись за ручку, его слух уловил быстрый топот. Страх велел ему подняться на ноги и бежать. Крутанув ручку, Тео обернулся, увидев как старое искаженное гневом лицо приближалось к нему, и выбежал из комнаты, едва успевая захлопнуть дверь за собой. Коридор был таким темным, что он ничего не мог разглядеть: ни ступенек, ни выхода отсюда. Он пошел вслепую вперед, надеясь ни на что не напороться. Шаг по полу, еще один шаг. Он шел, надеясь на свою ловкость. С каждым движением становилось спокойнее, пока не наступил в темноту и не провалился. Ему казалось, что он падал слишком долго, когда его спина ударилась об что-то твердое с такой силой, что Тео вновь стал видеть. Он подскочил и резко сел. — Какого хера? — прошептал, обнаружив себя на кровати Сэма, все в той же спальне, где был изначально. Нереальность и в то же время реальность этого мира его пугала. Казалось, что это никогда не кончится. Тео не понимал, где он находится на самом деле, что есть правдой, а что – нет. Он лег обратно на подушки, повернув голову к окну, и закрыл глаза. Нет, он больше не сдвинется с этого места. Пусть его покусают не настоящие змеи, нападает странная девчонка с лицом старухи, он не шелохнется. Дереализация. Его ли это тело? Нет. Это тело Сэмвелла. Где Грейнджер? Почему она его бросила? Неужели она оставила его? Страхи, с которыми ему придется столкнуться, чтобы увидеть будущее. Выходит, он боялся змей, женщин и что Гермиона его бросит? Глупости. Какие же это глупости. Сколько еще ждать? Неужели пройдет вечность в этом адском кругу? Тео открыл глаза, уставляясь в старое лицо той самой женщины, только теперь она стояла за прозрачной занавеской и внимательно за ним наблюдала. Перестань бороться. Не сопротивляйся. Он повернулся на бок, подложив ладони под щеку и принялся рассматривать незнакомку. Её безумные глаза были карего цвета, а если не обращать внимания на морщины, уродующие её лицо, и темные тени под глазами, то она могла бы быть вполне симпатичной. Вот только безумие, с которым она смотрела на него, пугало Тео. Если это все плод его воображения, то ему не должно быть так страшно. Кудрявые волосы, пухлые губы, длинный нос. Она вдруг широко улыбнулась, хотя глаза никак не сузились, продолжая быть распахнутыми, словно была очень удивлена. Осознание пришло к нему удушливым захватом. Тео не мог что-либо произнести, лишь странно застонал, будто в попытке закричать. Эта женщина так похожа на его маму. На ту маму, что бросила его, приняв слишком большую дозу усыпляющего зелья. На ту маму, которую он едва помнил. На колдографиях она всегда была красивой, вот только его детская память подкидывала воспоминания её бледного лица, на котором виднелись только расширенные от ужаса глаза, такие же застывшие и стеклянные. Неприятный хруст оглушил его. Тео вновь посмотрел ранее расфокусированным взглядом на мать. Она улыбалась с такой силой, прижав зубы друг к другу, чтобы они стали крошиться. — Сука, — прошептал он. — Пожалуйста, хватит. Пусть это прекратится. Нет сил встать с кровати, нет сил куда-то идти, убегать, чтобы опять вернуться на то же место. Где Грейнджер? Пожалуйста, верните мне её. Она поможет. Она точно знает, что со мной и как с этим справиться. Почему её нигде нет? Непривычные ему слезы продолжали течь по щекам. Чувство слабости и уязвимости перевалили за все нормальные для него границы. Тео хотелось впервые просто умереть, чтобы погрузиться в небытие, где не будет этих ужасных картинок, которые он не может контролировать. — Сдаюсь, я сдаюсь, — принялся шептать он. Он шептал до тех пор, проглатывая слезы, пока его не руки не начали надуваться, после чего вновь приняли свою естественную форму, а тело не уменьшилось. Женщина за занавеской ровным голосом принялась считать в обратном порядке от десяти. Чем ближе она была к единице, тем меньше её голос отдавался эхом. — Один, — наконец, произнесла она и резко исчезла. Весь мир, сжатый вокруг него, вдруг расширился, принимая прежнюю форму. Дышать стало проще. Тео вновь чувствовал себя в настоящей реальности. Он ощущал свое тело, мог двигать им и контролировать происходящее. Вместо лампы на столе были знакомые ему свечи. — Твою мать, — прошептал недоверчиво, садясь на кровати. Он взглянул на часы и обнаружил, что стрелка показывала четыре часа утра. — Как ты? — встревоженный голос Гермионы заставил его подпрыгнуть. Тео удивленно на неё посмотрел, обнаружив сидящей на подоконнике. Она также была в своем настоящем виде, одетая в короткую сорочку, взъерошенная и бледная. — Где ты была? — прохрипел он, борясь с желанием накричать и высказать ей всю свою обиду на то, что она бросила его. — Наколдовала фальшивую копию книги, которая лежала в зале перед алтарем, чтобы украсть оригинал; пробралась еще раз в кабинет директрисы и обнаружила тайный проход, где исследовала остатки того напитка, который ты выпил, — скучающим, но четким, как у солдата, голосом, принялась отчитываться. — Как я и говорила, никакого эликсира там нет, зато есть настойка из галлюциногенных грибов с примесью маггловских наркотиков. Их цель была обмануть всех, кто там присутствовал, — она пожала плечами, убирая волосы со лба. — Если ты не заметил, в черных мантиях было больше человек, чем в преподавательском составе, — задумчиво начала Гермиона, поглаживая подбородок. — Думаю, среди них были те, кто инвестирует этот идиотский приют. Богатым всегда скучно, поэтому и занимаются всякой дрянью. Кроме того, я нашла досье на учеников, которые здесь уже не учатся. Возможно, они продают детей или что-то в этом роде. И как только у меня будет время, — её скулы напряглись, разрезая лицо, а глаза сверкнули самой настоящей яростью, — я закрою этот приют раз и навсегда, предварительно покопавшись в голове директрисы и всего учительского состава. То, что они здесь делают — противозаконно. Меня пугает, что такие люди могут свободно существовать, прикрываясь фанатичной религиозностью, промывая при этом мозги маленьким детям. Тео смог оценить все ею сказанное, более того, даже понять и осознать, но вместо сочувствия невинным жертвам этого безумного общества, его мучила мысль о том, что они так и не добрались до философского камня и весь пройденный путь оказался пустой тратой времени и его здоровья. — Твоя маленькая сумочка и палочка с тобой? — равнодушно поинтересовался, вставая с кровати. Грейнджер непонимающе кивнула. — Давай свою руку, пора выбираться отсюда.

***

Они действовали быстро. Грейнджер поколдовала с памятью близнецов, стараясь не упустить ни одного события, произошедшего с ними, после чего Тео перенес их обоих в спальню Сэмвелла, дав противоядие от напитка Живой Смерти. Вернувшись в свое поместье, он устало поднялся по ступенькам в комнату, в которой должна была ночевать Гермиона. Ночь выдалась слишком тяжелой, но ему нужно было сказать, что все прошло успешно прежде чем лечь спать. Хотя в сон его не клонило, возможно, из-за действия наркотиков. Теодор вошел в свою комнату, которую отдал гриффиндорке, так как она была самой чистой из всего поместья. Домовики не особо хотели ухаживать за пустующими комнатами. Тем более, просторная спальня с камином, высокими книжными стеллажами и широкой двуспальной кроватью должна была стать неким утешением после их общего провала. — Как ты? — сухо спросил, увидев сидящую на кровати Грейнджер. Она резко к нему повернулась, осматривая с ног до головы. — Ты все еще в крови, — с жалостью произнесла, поджав губы. — Перенес их? Все нормально? Тео посмотрел на свои ладони, покрытые засохшей кровью, и утвердительно кивнул. Его память подкинула обещание, которое он когда-то дал самому себе. Не пачкать руки в чужой крови. Сикль цена его словам. — Ты не ответила на мой вопрос, — устало произнес, чувствуя зарождающееся раздражение внутри. Его злило не то, что она не могла ответить хотя бы какой-то взаимностью, а то, что хватало малейшего повода для того, чтобы Гермиона вновь закрывалась, игнорируя любые попытки достучаться до неё. Снова холодная, отстраненная и скрытная. — Что ты хочешь услышать? Что я в порядке, несмотря на то, что мы потратили неделю на то, чтобы тебя накачали наркотиками, а мы так ничего и не узнали о философском камне? Грейнджер засунула пятерню в волосы, ссутулившись. Она подтянула обнаженные колени к груди, а Тео впервые понял, что она была практически обнажена. Короткая сорочка даже для Маргарет, в случае резко удлинившихся конечностей Гермионы, походила скорее на длинную майку, собравшуюся на бедрах так, что он мог видеть белое хлопковое белье под ней. Кожаная повязка на бедре натянулась, не будучи готовой к увеличению в размерах, впиваясь в бледную кожу так, что по краям виднелись покрасневшие следы. Он не мог оторвать взгляда от её голых ног, спускаясь все ниже и ниже, пока не дошел до босых ступней с грязными от пыли пятками и поджатыми пальцами ног. Она была не менее потрепанной, чем он. Следы пыли на белой ткани рубашки, взъерошенные волосы, ниспадающие крупными кудрями по плечам. Ему до безумия хотелось, чтобы она выпрямилась, и он смог увидеть её грудную клетку, прикрытую лишь тонким просвечивающим материалом; выступающие ключицы, длинную шею с яремной ямочкой, которую так хотелось облизнуть. Вот она слабость. Сидит такая же изнеможденная и не подозревает, что кто-то совсем рядом желает получить её в качестве утешительного десерта. Тео не заметил, как оказался совсем близко. Он стоял перед ней такой же уставший, абсолютно потерянный, в одних дурацких белых штанах, испачканных кровью убитой им скотины. Рубашку скинул еще в подвале, когда забирал настоящих Маргарет и Сэмвелл обратно в приют. — Мы зашли так далеко, — совсем тихо произнес он, опускаясь перед Гермионой на колени. Она удивленно подняла на него глаза. Он мог поклясться, что её зрачки расширились, увидев его так близко перед собой. Она моргнула и медленно облизала губы, задержав при этом дыхание. Ему так хотелось понять, о чем же толкуют эти глаза, что же она так сильно хочет сказать, но не решается? Какая же ты красивая, Грейнджер. Твои огромные глазища, покусанные губы, острое лицо, украшенное веснушками, ровные линии бровей, решивших взять на себя главную роль за проявление твоих эмоций. Тео хотелось взять её силой. Он знал, что последствий никаких не будет. Она никому не расскажет, даже если он отымеет все её дырки прямо сейчас, в этой комнате. Он может связать её, она безоружна, может засунуть в этот строгий ротик её же белье; схватить за волосы и поставить на четвереньки. Он может изнасиловать её. И вряд ли совесть внутри него заиграет от этого. Вот только Тео ненавидел ответственность, от того никогда не делал первый шаг. Ему нравилось внушать людям чувство вины за то, что они сами поддались его чарам. Так было со всеми другими девчонками: те делали шаг к нему навстречу, после чего Теодор с чистой совестью делал то, что ему хотелось. По крайней мере, у него всегда было оправдание того, что не он первый все это начал. Вот только Грейнджер не желала делать этот шаг, не хотела брать ответственность, а если и решалась на что-то, то держала такой контроль, что даже при желании, он не мог проявить свои истинные намерения. — Почему ты так смотришь на меня? Её хриплый голосок заставил его прикрыть глаза в странном мазохистском наслаждении. Они прошли через многое, играя не только друг с другом, но и чужими жизнями, ради своих целей. Они по уши измазались в этом дерьме, но Гермиона все еще более чиста, чем он. И как тебе только это удается? — Ты хоть что-то ко мне чувствуешь? — глупый, но искренний вопрос вылетел из его рта. Тео казалось, что он находится под странным гипнозом. Возможно, действие злосчастного напитка ещё не прошло, но сейчас существовала только Грейнджер с её большими добрыми глазами. Он увидел как задвигалась её челюсть, царапая верхние зубы о нижние. Она отвела взгляд в сторону, словно собиралась с мыслями, а затем спокойно сказала: — Каждый раз, когда я начинаю что-то к тебе испытывать, ты разрушаешь мое доверие. Он усмехнулся, непонимающе качая головой, а Гермиона отодвинулась подальше от него. — Что я разрушил? Как? — нервно облизнул нижнюю губу, стараясь не вставать на дорожку ставшей ему уже привычной злости. — Мы даже поговорить не можем нормально. Ты всегда так делаешь – закрываешься от меня, уповая на то, что я должен что-то понять. Твоя загадочность, не спорю, привлекает, но и безумно раздражает. — А ты настолько глуп? — она впервые за долгое время злобно усмехнулась, сверкнув опасно глазами. — Ты ведешь себя, как самый последний эгоист, чьи желания намного важнее чувств других людей. — О чем ты? Грейнджер возвела глаза к небу, насмешливо выдыхая, затем поддалась к нему так, что они едва не столкнулись нос к носу. — Ты ведь подумал, что в чаше находился эликсир жизни, поэтому спросил, не злюсь ли я? И я тебе честно ответила, что знала, что в нем ничего не было, но то, как ты спокойно выпил его, зная, что будь это действительно он, ты лишишь меня единственной возможности спасти мою мать, многое о тебе рассказало. Черт. Ему пришлось отпрянуть, потому как чувствовал себя загнанным в ловушку. Он не думал об этом, когда принял «дар», надеясь лишь на то, что наконец добрался до желаемого. Вот теперь думай, Тео. — В таком случае не нужно было ныть возле идиотского козла и отдавать это дело мне, как будто после всего, что мы там вытерпели, я мог отказаться выпить это дерьмо? — он поднял ладони в знак капитуляции, делая максимально глупое выражение лица. — Каким другим способом я мог избавиться от напитка, когда за мной следил весь зал? Правильно, лучшая защита – это нападение. Он почувствовал, как уверенность возвращалась к нему, а сердце перестало так бешено стучать, но она лишь рассмеялась в ответ. Неискренне, наигранно, но рассмеялась. — Как будто все это время ты не держал палочку с собой и не мог что-нибудь придумать? Я не поверю, что ты со своим врожденным инстинктом самосохранения и безумной тревожностью не мог найти другой выход. Не сказали бы они, что тебе даруют бессмертие, ты бы в жизни не проглотил незнакомый тебе напиток. Сука. Тео открыл рот, вдыхая и выдыхая воздух, так как слова куда-то потерялись. Нет, если так дальше пойдет, то она просто задушит его своими «аргументами». — Что и требовалось доказать, — Грейнджер смиренно поджала губы, излучая столько презрения, что он и без ритуала «обмена энергии» мог ощутить этот комок злости. — Ты не можешь знать наверняка, — наконец, выдавил он. — Я не настолько умен, чтобы что-то очень быстро придумывать. Напомнить тебе, сколько раз ты терялась в экстренных ситуациях? Как мы два идиота залезали под стол, вместо того, чтобы аппарировать? Или лезли по забору, потому что в твоей головушке – это было идеальным способом проникнуть в школу? Или как ты готова была все наши старания не быть раскрытыми учителями приюта разрушить ради одного козла? — он встал на ноги, выпрямившись, так как все же оказаться выше неё было полезно при подобной ссоре. — Блядь, Грейнджер, мы оба ведем себя как тупые подростки, с идиотскими планами, которые никогда не работают. Не нужно обвинять меня в том, что я разрушаю твое хрупкое доверие ко мне, когда ты с самого начала сложила для себя мой психологический портрет и следуешь только своим четким представлениям, не стараясь быть хотя бы чуть-чуть уступчивей. — Теперь ты пытаешься сделать меня виноватой? — её голос перешел на слишком высокую тональность. Гермиона подскочила с кровати, выровнявшись с ним ростом, вставая перед его лицом так, что ему пришлось отступить. — Что еще я неправильно сделала? Тео дернул подбородком, не зная то ли перейти в более яростное нападение, либо же отступать. На всякий случай, сделал еще шаг назад. — Много чего, — сухо и лаконично, прямо в её стиле, ответил он. — Например? Стерва. Чего ты добиваешься? Хочешь выложить все карты на стол? Или так сильно не переносишь критику? — Именно ты затеяла всю эту херню с нашими непонятными отношениями, — выдохнул, опасаясь её дальнейшей реакции, но все же продолжил, заметив, что сказанное подействовало на неё как отрезвляющая пощечина. — Ты начала представлять меня окружающим своим парнем, ты решила использовать меня, чтобы снять свое чертово напряжение. — Серьезно? — она поставила руки по бокам и оценивающе закивала. — То есть, это я пыталась соблазнить тебя, флиртовать с тобой, чтобы добраться к переводам книг? — Ну раз уж ты вспомнила, — Тео решил не сдаваться в этот раз, — то уж точно не я попросил отлизать себе перед Зимним балом, потому что слишком устал от того груза ответственности, который сам же на себя взвалил. И не я предложил тебе поехать со мной на рождественские каникулы к моей семье, чтобы успокоить умирающую мать. И уж точно не я играю в «горячо-холодно», потому что боюсь, что злобный слизеринец собьет мою целку, потому что… Он не договорил. Реальная в этот раз пощечина прилетела по его лицу. Несмотря на небольшую ладошку и хрупкое телосложение, удар был достаточно сильным для того, чтобы его голова резко дернулась в бок. Щека горела. Дыхание окончательно сбилось. Ему пришлось сдавить собственную челюсть, чтобы сделать чертов вдох, когда он со злостью встретился с таким же гневным лицом Гермионы. Она резко задрала подбородок вверх, демонстрируя ему свое бесстрашие. — Сколько еще раз ты надеялась меня унизить, прежде чем получить свое наказание? Её плотно сомкнутые губы вдруг расслабились из-за удивленного выдоха. Брови взлетели вверх, а тело заметно напряглось, готовясь к атаке. Его сердце еще раз пропустило удар, когда мозг подкинул мысль о том, чтобы задушить её прямо здесь и сейчас. Нет, в таком случае, это не возымеет ни малейшего эффекта на неё. Ломать Грейнджер нужно не силой. Это был его шанс выйти из ссоры менее покалеченным, заодно заставить её сменить гнев на милость. Тео по-доброму, устало улыбнулся, опустив глаза в пол. Да, его гордость была задета, вот только её врожденный альтруизм и сожаление сделают всю работу за него. — Спокойной ночи, Гермиона, — безэмоционально произнес, вызвав еще больше удивления на ее лице. Прежде чем отвернуться, Тео увидел, как блеснули влагой её глаза. Он мог ощутить, как сжалось её сердце. Он нарочито медленно отдалялся в сторону выхода из комнаты, про себя молясь, чтобы хотя бы раз он не ошибся в своих выводах. — Прости меня, — её звонкий голосок прозвучал как звон колоколов, символизирующих полнейшую капитуляцию. Благо она не видела его лица, иначе бы подарила вторую пощечину за широкую довольную улыбку. Первая личная победа над непредсказуемой гриффиндоркой. Угрозы и насилие никогда не работали, когда дело касалось Гермионы, а вот чувство вины — это и есть тот самый ключ к её холодному сердечку. — Я не имела права тебя бить, — он услышал её шаги, приближающиеся к нему. — Ты прав, я далеко не идеальна, и требовать от тебя быть лучше меня самой – это эгоистично. Ты никогда не ждал от меня того же, поэтому мне жаль. Он обернулся к ней и молча посмотрел на её личико, пронизанное болью и стыдом. Я не прикоснусь к тебе. Не сделаю этот первый шаг, пока ты сама не решишься. Если нужно тебя подтолкнуть, то я сделаю это. — Все нормально. Благородно отмахнулся, стараясь не опускать глаза ниже, так как до него только дошло, что теперь он видит её просвечивающиеся соски через тонкую сорочку. — Нет, не нормально, — не согласилась она, звуча так эмоционально, что ему пришлось уставиться на её переносицу, чтобы не демонстрировать свой искренний интерес к её телу. — Я опустилась до физического насилия. Это неправильно! — горячо продолжила, обжигая его своим сожалением. — И ты прав, я совершала много ошибок, пользуясь тобой так, словно ты этого заслуживал, хотя ты мне ничего не сделал плохого. Я сложила о тебе свое представление и четко следовала ему, но это вовсе не значит, что все, что произошло между нами – было моим способом отвлечься. Я бы не стала этого делать, если бы не испытывала к тебе чувства. Стоп. В этот раз ему не пришлось концентрироваться на одной точке. Его глаза теперь изучали все её лицо, пытаясь понять услышанное верно. — И что же ты испытываешь? Жалость? — на всякий случай уточнил. — Я… — Грейнджер замялась, сжимая руками ткань своей несчастной рубашки, которую ему хотелось просто уже сорвать. — Как бы не старалась думать о том, что ты хуже, чем кажешься, и преследуешь собственные цели, я не могу отрицать того, что привыкла к тебе. Ты стал кем-то большим, чем просто напарником по исследованию. Мне приятны твои прикосновения, приятно твое общество. Я… — она нервно проглотила слюну, отводя взгляд, затем скромно прошептала: — Не хочу быть очередной девчонкой в твоем списке. Это признание в любви? Во влюбленности? В чувствах? Черт подери, ему послышалось? — Для такой как ты придется создавать отдельный список, — все, что смог выдавить из себя, понимая, что игра в перетягивание каната, а точнее, игра в «обвинялки», подвела к чему-то, к чему он и сам не был готов. Тео вытаращился на неё, не зная то ли он ожидает чего-то, то ли опасается. Наверное, ему стоит уйти. В любой другой ситуации он был бы рад получить её, совершить все то, о чем мечтал, потому что главной идеей было «отомстить стерве», но сейчас она смотрела на него с таким теплом, с таким странным пониманием и страхом, что ему хотелось сбежать. Черт. Нет. Если она… Грейнджер сделала шаг навстречу, а его тело предательски застыло. Разум кричал, что обратной дороги не будет, что все предыдущие ситуации возможно было вывернуть под выгодным ему углом, но только не эту. Сердце, ебаное сердце, пропустило очередной удар так, что дыхание сперло. Он не чувствовал себя охотником, скорее жертвой, беззащитным зверьком, который и хочет, но и не может. Нет. Нет. Блядь. Не сейчас. Я не готов. Я не хочу. Все должно было быть не так. Я сам хотел, чтобы ты сделала этот первый шаг. Сам хотел сгрузить на тебя всю ответственность за то, что будет потом. Но ты опять переиграла. Зачем ты призналась? Зачем ты постаралась выставить меня куда лучше, чем я есть? Что это за игра такая, где я теперь должен буду оправдать твои ожидания? Сука.

Antihoney — Dove (Doll Ver)

Её лицо так близко. Глаза, застеленные влагой, возможно, от переизбытка эмоций, а, может быть, и от страха, не моргают – уставились на него так доверительно, так нежно, так искренне. Почему он чувствует, что она вновь заставляет его играть по её правилам? Губы. Её губы. Она впервые прикасается к нему сама. Целует осторожно, словно пробует нечто новое и неизведанное для себя. Так наивно прижимается, задевает кончиком носа его нос. Прохладный. Зато губы горячие, как и её дыхание. Грейнджер, у тебя лихорадка. Остановись. Ты явно больна. Она открывает рот, чтобы в следующую секунду обхватить его нижнюю губу своими и слегка всосать в себя. Влажно. Расслабляюще. Почему он всегда все усложняет, когда дело касается неё? Откуда этот бардак в голове, который заставляет сомневаться? Почему именно с ней он испытывает не только желание, но и страх, и чувство конкуренции? Гермиона касается ладонью его щеки, охлаждая горячую кожу лица своей холодной рукой. Нежно поглаживает, вынуждая двигать головой в том направлении, которое удобно ей. Она ласкает каждую частичку его рта, облизывает кончиком языка, а он слишком поздно понимает, что у него впервые кружится голова. Её тонкие пальцы в его волосах. Так приятно. Прочесывает ими спутавшиеся от крови и пота локоны, мягко проводит ногтями по коже головы, от чего мурашки бегут по затылку, пропадая где-то в области шейного отдела. Этот день нужно обвести красным цветом, а лучше вычеркнуть навсегда из календаря, потому что Теодор Нотт стонет из-за поцелуя. Не стонет, а скулит, как кобель, нашедший ту самую суку, о которой и мечтать не мог. Она спускается ладошкой по его шее, все еще царапая ногтями так, что удовольствие затмевает все. Тео отвечает на поцелуй инстинктивно, не задумываясь о том, как правильно. Он думает только о её руке, которая теперь гладит его ключицу, спускается к плечу, впивается ноготками в мышцу руки, в то время как сама Гермиона прижимается к нему всем телом. Член отзывается так быстро, что Теодор испытывает разочарование. Он разочарован самим собой. Своей податливостью. Все это так неправильно, так не типично для него, для его образа жизни. Неужели она надеется, что он будет с ней также нежен? Или на поцелуе все как обычно оборвется? Нет, он не будет умолять её продолжить. Пусть играет в свою игру одна. Тео хмурится, когда её рука спускается по торсу, оглаживая мышцы живота, пока пальцы не касаются тонкой линии волос. Его брюки свободные, ей не нужно долго возиться с ремнем, достаточно лишь пролезть под резинку и… О, Салазар. Её пальцы осторожно изучают его орган. Ноготь слегка задевает головку и Тео шипит, а Грейнджер вместо извинений еще сильнее всасывает его губу, пока он стоит как последний болван, опьяненный её ласками, с закрытыми глазами и сведенными бровями. Она обхватывает его член, слегка сжимает и медленно ведет вверх, затем вниз, пока не нащупывает большим пальцем истекающую смазкой головку. Черт. Тео резко вжимается в неё. Небольшая разница в росте позволяет сжать её собственную ладонь между его пахом и низом её живота. Невыносимая пытка. Его дрожащая рука едва поднимается, словно налитая свинцом, чтобы сжать её хрупкое плечо, а после зарыться ладонью в её волосах. Из-за острого желания втянуть как можно больше в себя кислорода, он широко открывает рот, вынуждая её сделать также. Машинально его язык проникает в неё, начиная изучать изнутри. Задыхающиеся, слишком мокрые и слишком громкие поцелуи заполонили собой все звуковое пространство комнаты. Второй рукой потянул несчастную рубашку вниз. Несмотря на визуальную хрупкость, разорвать её получилось спустя несколько попыток, но они стоили того, чтобы теперь прижиматься обнаженным торсом к её голой возбужденной груди. Напряженные соски, касающиеся его ребер, сводили с ума. Тео не был удивлен тому, что она также хорошо умела заводиться, как и он, но каждый раз был как первый, судя по тому какое удовольствие приносило прикосновение к её обычно скрытым одеждой участкам. Ему пришлось сделать первый шаг прямо на неё, чтобы она медленно отступала к широкой кровати. Но чем ближе Гермиона была к ней, тем больше сомнения ощущалось в её движениях. — Если ты не хочешь, — начал он, оторвавшись от её губ, потому как следующий шаг стал бы последним для неё, вынудив упасть прямо на кровать. Он взглянул в её лицо, надеясь отыскать правильный ответ, а оно было восхитительным: опухшие красные губы, глаза, горящие уже знакомым дьявольским огоньком, кричащим о том, что она была очень возбуждена; порозовевшие щеки и тяжелые выдохи. Все её тело тянулось к нему, выгибаясь так, словно вместо позвоночника кто-то засунул в неё змею. Гермиона согласно кивнула, вновь потянувшись к его лицу, обхватив его шею двумя руками. Они рухнули на постель вдвоем. Ощущение её возбужденного, просящего тела под собой, сводило не только с ума, но и заставляло каждый миллиметр его кожи гореть. Тео оторвался от её губ, мазнув мокрым поцелуем по щеке, пока не спустился к местечку под ухом, которое также мягко поцеловал. Её дрожь и тихий стон подтверждали его теорию о том, что она крайне чувствительна. Его язык прочертил дорожку от скулы до маленькой ямочки на шее, пока её ловкие пальчики прочесывали каждую волосинку на его голове. Он ощутил, как призывно поднялся её таз, затем ноги и вовсе сжали его спину в крепком объятии, прижимая к себе еще ближе. Её тело так сильно нуждается в этом. Безумие. Языком обвел возбужденные соски круговыми движениями. Губы слегка всосали каждый в себя, лаская при этом кончиком языка. Грейнджеровские стоны наполнили все вокруг своей сладостью: тонкие, смешанные с придыханием, от того на звук, как сахарные, мурчащие. Ему пришлось приложить некоторое усилие для того, чтобы отсоединить свое тело от её, несмотря на крепко сжимающие его ноги. Тео безумно хотелось взглянуть на неё. И увиденное стало самым настоящим даром: дрожащая грудь с набухшими, слегка покусанными сосками, плоский животик, который впадал еще глубже, стоило ей сделать вдох. Не удержавшись, он провел передними зубами по выступающим ребрам, чем вызвал очередной стон, смешанный с легким смешком. Гермиона боялась щекотки. Стоило записать это в факты о ней. Её ноги развратно раздвинулись, а таз вновь подался вперед, грязно намекая на то, чтобы он избавил его от сдавливающего белья. С одеждой Тео никогда не церемонился. Не придавал процессу раздевания некую сакральность, поэтому стянул его так быстро, что едва не получил ступней по лицу. Он боялся представить каким озабоченным маньяком выглядел со стороны, когда смотрел на неё таким голодным, безумным и изучающим взглядом. Слишком поздно заметил следы засохшей крови, которой, видимо, её наградил, пока сжимал в своих тисках. Стоило принять душ после церемонии. Но сейчас ему было так плевать. Плевать, что грязные пальцы с засохшей кровью под ногтями, гладили низ её живота, оставляя очередные мазки. Её тело – чистое полотно, которое он планировал окрасить в самые разные цвета. Он провел пальцами по лобку, по едва выступавшим волоскам, которые, видимо, она не успела убрать в силу своей занятости, но это, к удивлению, его никак не смутило. То, в чем он был обычно брезглив, с ней не работало. Ему до боли захотелось прижаться губами к её лобку. Слизать языком весь собравший за ночь пот, попробовать её смазку, увидеть хоть что-то грязное, возможно, противное, чтобы хоть немного отрезвить свой воспаленный разум. Но… Черт, Грейнджер, почему ты такая идеальная? Почему такая подходящая? Почему даже уставшая, набегавшаяся по подвалам поместья, ты такая вкусная, такая правильная, такая манящая? Слегка солоноватый привкус пота казался самым приятным на свете, словно уже на генетическом уровне он был создан для неё, а она – для него. Кончик языка только коснулся набухшего клитора, а её сладостный стон разнесся не только по пространству вокруг, но и взорвался в его голове, разрушая последнюю стену самоконтроля. Тео обхватил двумя руками её бедра и подтянул к своему лицу так близко, что языку оставалось только трахнуть её влажную щель. Ему хотелось, чтобы она насаживалась на него, чтобы также не сдерживалась, что Грейнджер и сделала, стоило ему чутка обезуметь в своих ласках. Слегка развернув лицо, с силой укусил нежную кожу её бедра, прекрасно понимая, что еще чуть-чуть, и почувствует привкус крови, но вместо ожидаемого возмущения услышал то, от чего его рот потерял остатки своей гордости и выпустил самый пошлый, самый грязный стон в его жизни. — Д-да, еще, прошу тебя, — сквозь сорванное дыхание прошептала, делая безумные выпады бедрами к нему. Она не только не испугалась боли, но и захотела еще. Сука. Давай, разрушь то, что казалось ранее нереальным. Разбей мой мир, Грейнджер. Уничтожь его напрочь. Его пальцы сжали мягкую кожу с такой силой, что красные следы мгновенно проявились. В пизду. Пошло оно все к черту. Оторвавшись от её промежности, Тео резко потянулся к ней лицом, устраиваясь удобнее между её раскрытых для него ног. Ловкое движение освободило пульсирующий член из трущей головку ткани. Обхватив за основание, он мазнул головкой по внешним половым губам, собирая смазку, которой было предостаточно. Возможно, дело было и в его слюне тоже. Раздвинув губы, он слегка надавил на клитор, затем спустился ко входу, после чего еще раз повторил движение, слыша как постанывает в нетерпении Гермиона. Возможно, ей казалось, что он её дразнит, но дело было в сомнении. Готова ли она? Тео поднял глаза на её лицо, встретившись с ней взглядами, и все сразу же понял. Он толкнулся. Совсем чуть-чуть, решив подождать, пока узкие мышцы её входа слегка привыкнут, после чего сделал поступательное движение вперед-назад, плавно расширяя стенки влагалища. Ему не хотелось разрывать удивительную связь между ними одним резким движением, которое принесет вовсе не удовольствие. Едва сдерживаясь от того, чтобы не погрузиться в неё на всю длину, заодно ослабить давление на собственную вытянутую руку, на которой держал весь свой вес, Тео, сжав челюсть, еще раз толкнулся и слегка вышел. Он терпеливо повторял свои фрикции, ожидая, когда вместе со всей её смазкой проскользнет во внутрь, но очередное движение бедрами со стороны Гермионы сделало все за него. Она так резко подалась к нему, что в эту же секунду Тео полностью погрузился в её влагалище. Тесные мышцы мгновенно обхватили его органы в своем извращенном объятии, и он, не сдерживаясь, застонал. Глаза закатились, а рот открылся в экстазе. Слишком приятно. Слишком хорошо. Черт. Ей же больно? Он пьяно посмотрел на неё, но её покрасневшее личико не выражало ни намека на неприятные ощущения, лишь сводящее её с ума возбуждение. Она принялась сама двигаться, призывая его к действию. Тео хотелось рассмеяться. Укол разочарования попал прямо в сердце. Гермиона не была девственницей. Её тесность — всего лишь показатель неразъебанности. Даже тут не преуспел. Тогда кто? Мысли о её невинности были прерваны очередным мокрым поцелуем с растворившимся в его рту стоном. Не без легкой обиды и злости он ответил на её поцелуй, принимаясь двигаться куда быстрее, чем до этого. Придавая своим толчкам некую ритмичность, сохраняя одинаковую глубину проникновения, он продолжал иметь её. Каждые восемь одинаковых толчков заканчивались одним резким, глубоким, до самых яиц, от чего её лживый ротик стал издавать не только стоны, но и тихие удивленные вскрики. Водила меня за нос, прикидываясь девственницей, когда прекрасно понимала, что можешь принять мой член в любую минуту. Какая же ты хитрая сука, Грейнджер. Обхватив её ноги под коленями, он грубым движением закинул их себе на плечи, наваливаясь сверху. Ожидание увидеть хотя бы малейший испуг в её дьявольских глазах, не увенчалось успехом. С каждым грубым движением, Грейнджер заводилась только сильнее. Она и сама не сдерживалась. Её ногти так глубоко впивались в его плечи, что он готов был поклясться, что завтра не сможет прикоснуться к своей спине без экстракта бадьяна. Сумасшедшая развратная девка. Хлюпающая смазка при проникновении оглушала, разрывая его нутро желанием совершить что-то более грязное, более пошлое. Хотелось её всю. Хотелось быть в каждой дырке, которую она имеет. Ранее щадящие поцелуи превратились в грубое траханье её порочного рта. Его язык отымел каждый угол её влажной полости. Если бы он только мог, то достал бы до гланд, вызывая рвотный рефлекс. Ему хотелось, чтобы она ему отсосала, чтобы проявила все свои таланты в полной мере. Но это гребанное желание довести её до оргазма. Увидеть как трясутся её ноги, а после иметь и иметь, когда её трахнутой уже кем-то другим вагине станет дискомфортно, пока не сделает её вновь сухой. Просунув одну руку между их липких вспотевших тел, Тео быстро отыскал пальцами возбужденный бугорок, который тут же принялся теребить. Быстро, грубо, до полного онемения пальцев. Её стоны превратились в громкие крики, сливаясь в длинную песнь для его ушей. Она что-то пыталась сказать, что-то нечленораздельное. Её розовое личико с блестящим от пота лбом свело будто судорогой. Рот открылся так широко, что мыслишки о том, чтобы кончить прямо в него никак не покидали его голову. Её тело резко подалось к нему, словно от удара электрическим разрядом, бедра затряслись, а стенки влагалища зашлись быстрыми спазмами, сжимая болезненно его член внутри. Ему на мгновение показалось, что она высосет всю его сперму таким нескончаемым сжатием, когда, наконец, не расслабилась, упав на мягкий матрас, будто хотела провалиться в него. Её грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась, стараясь напомнить «хозяйке» о том, что нужно было дышать. Тео не мог поверить в свое счастье, когда, едва успев вытащить член, излился ей на живот. Спермы было так много, что он был удивлен тому, что не закончил в тот момент, когда поглаживал её клитор своей головкой. Они даже не попробовали ни одной другой позы. Черт. Он упал сверху, слегка откатившись так, чтобы поцеловать её в плечо. Дышать было трудно, а мозг и вовсе отказывался воспринимать всю поступившую в него информацию. Сколько эмоций ему пришлось пережить за этот недолгий трах? От злости до страха, от страха до безумного желания, от желания до ярости и обиды, а затем забвение... Чертова Грейнджер. Ему казалось, что она иссушила его яйца, как самый настоящий суккуб. Или же Черная вдова? Тогда ему стоило опасаться того, чтобы его не убили после самого охуительного секса в его жизни. На языке все ещё вертелся вопрос о том, кто же успел её трахнуть до него, учитывая какая Гермиона тяжелая и неприступная личность, но вместо этого, Теодор окончательно понял, что даже в его игре она умудрилась выйти победителем, поэтому едва слышно прошептал: — Грейнджер, может, станешь моей девушкой? Я, кажется, блядь, влюбился.