Человеческие мюсли или как оно работает.

***

      Он все понимал… Перед всей ответственностью, что лежала на его плечах, он все понимал. Он сидел, сидел на стуле, в его голове была боль, она болела, словно каша, из головы, что свисала между рук, оперевшихся на колени, медленно стекала на пол, она капала и собиралась в густую мягкую лужу на полу, мягкую лужу гуркулесовой каши. Это пустое, бетонное помещение с творческим хаосом, пустое и тихое так успокаивало, своей холодной атмосферой, своими синеватыми оттенками, этим холодным светом, льющимся из окна, ноябрьским, что голова и мысли внутри нее вытекали этой кашей и капали на пол, это было также, как и в анимации мультфильмов Хаяо Миядзаки, этот человек просто сидел, и ему бы хотелось так сидеть вечность, словно нет никакой ответственности стоящей перед ним. Он сидел так долго, пока шум в ушах не пройдет, пока боль не утихнет, пока брови перестанут сгибаться в напряжении, пока челюсть не разожмется от напряжения, пока кулаки не ослабнут и не отпустят замок за затылком, пока тени перед глазами не утихнут. Сердце билось достаточно сильно, губы в зараждающемся рыдании тихо выпускали воздух, пока не успокаят самих себя, пока ком в горле не рассасется и не исчезнет.       Он был обыкновенным человеком, каким он себя считал, кроме этой крохотной горячей искры больной любви, что ярко накаленная лежала глубоко в его грудной клетки, оно было таким горячим, что смогло бы со сто процентной уверенностью оставить шрам прямо на пальцах, болезненный и саднящий, если бы кто-то прикоснулся к нему. Если бы он прикоснулся к нему, эта боль была бы сильной, у него были бы шрамы, эти мысли слишком противные, болезненные, тяжелые, этот маленький яркий и горячий уголь, слишком горячий, чтобы коснуться его. Любовь внутри буквально съедала его счастье и слезы все хотят выйти наружу, если бы не узкий опасный капкан, что охранял их, сжимающий все внутри и не дающий им выйти наружу. В голове летали слова, они были как ненужный шум, они были слишком тяжелыми для осознания, они были как летающие вороны над головой, наводящие страх и мрак самого их присутствия. Это было тяжело осознать, что такой страх может существовать, было тяжело понять саму суть этих невзгод, что свалились на его плечи.       «Я люблю тебя», это единственные слова, что летали и искрили радостью, они были лечащими, прекрасными, это было счастье в своем истинном виде, от этих слов веки расслабляются, на губах расцветает улыбка, в душе наступает счастливое время, это радость. Он мог часто вспоминать это время, эту радость, что парила вокруг него нежным теплым ветром, окутывающий его плечи мягко, словно мать, что окутывает тебя одеялом, забирая твои тревоги и невзгоды, любовь истинная, парящая вокруг теплотой. «Я люблю тебя» это так хорошо, это так приятно, это вызывает улыбку. Его же любовь она витает, она постепенно растворяется в воздухе, словно уже и невидима, она стала ветром, то приходящим, то уходящим, приливами накатываясь и отступая, она приходила и уходила, почти незаметная в воздухе, она буквально вздымала бумаги с бетонного пола, она хаос творческий вздымала вверх мягко и проносила ураганом вокруг него, крутя и обволакивая его, сидящего на стуле. Этот период был самым тяжелым в его жизни, говорили его мысли, и самым добрым, говорил он сам, тревоги держали его в уздах его тела, не давая свободы его душе и любви спокойно вылетать из его груди, она была в заложниках, она была как в тюрьме боли, жестокой и грубой железной оковой скрепленная за металлическими решетками, похороненная в этой тюремной камере.       Он медленно встал, голова кружилась от этих мыслей, он пошел отсюда, куда глаза глядят, ведь он знал, что нужно продолжать идти, когда даже и не знаешь куда. Он шел вдоль коридора, коридора узкого с теплым светом, он хотел поскорее выйти отсюда, из этого творческого завода и пойти на улицу, чтобы его окатил холод улицы уютной, чтобы кончики пальцев подморозились, он хотел уже пойти по делам наконец-то и обрести радость от обычных рутинных дней. Он вышел, свой шерстяной шарф он потрагивал руками, поправляя, чтобы было приятно и тепло его подбородку и шее. Он направлялся в кафе, посидя там, он отправлялся по каким-то выдуманным делам, он не мог найти себе места. Голова то болела, на губах то и дело расцветала улыбка, все было именно так закрученно сумятицей. И он хотел скорее уже помочь человеку, чтобы наконец-то наладить это сумасшедшее внутреннее беспокойство внутри, он думал только о нем и еще раз о нем, о его кудрявых волосах, о его худощявом теле, о его прекрасном стиле, о его любви, и еще раз о нем, о его милой внешности, о его тяжелой и милой улыбке, о его красивых волосах, о его красивых глазах, это не давало ему покоя, он знал, что это и есть счастье, видеть их. Просто фантазировать о них, любить их как самого себя, любить. Он любил их, ох, как же он их любил, от этих слов снова вздымалось внутри, он хотел быть с ними. Он хотел их трогать ладонями, ощущать их прикосновения, это не давало ему покоя. Он не мог их забыть. Он любил.       Он слышал и видел их лишь однажды, поэтому так сильно озадачен ими, они не дают ему покоя.Он знал их манеры и это только лишь от одного взгляда, с первого взгляда, он их понимал, ему не давала покоя мысли, что их нету рядом.