О вреде и пользе алкоголя

Отказываясь от приглашения на очередную студенческую попойку в пользу работы над курсовой, Мегуми надеялся, что хоть один вечер он проведёт спокойно, без назойливо маячащих на фоне Итадори и Кугисаки, которым только дай волю зависнуть в чужой комнате, особенно если это комната Мегуми. Но надеждам не суждено было сбыться. Только он собирался ложиться спать после нескольких часов утомительной учёбы, как в дверь гулко постучали. — Фушигуро-о-о, откро-о-о-й, — взвыл знакомый голос за дверью. «Ну почему, зачем, уже половина второго, ты не можешь разве просто пойти к себе, если даже ты упился до чёртиков», взмолился было про себя Мегуми, понимая, однако, что если не откроет сейчас же непрошенному гостю, тот просто-напросто устроит концерт и поднимет на уши весь этаж. Таков уж он был, и одному только богу известно, как вообще их дружба выдержала столько лет, ведь Юджи был как заведённый с самого детства — прям как приёмный отец Мегуми, Годжо Сатору. Сам Мегуми по жизни хотел простого человеческого, чтобы его оставляли в покое на большую часть дня, кроме разве что пары часов, которые, так и быть, он мог выделить шумным активностям. Почесав в затылке, устало зевнув и окончательно смирившись с тем, что Итадори не прекратит дубасить в дверь, он всё-таки открыл её. Не ожидавший столь внезапного исчезновения опоры, Юджи запнулся о порог и всем телом повалился на Мегуми, схватился за ворот его старенькой футболки, чуть не удушив насмерть, если б ткань была только несколько крепче, порвал её, и только на полпути к полу затормозил, подхваченный чужими руками. — Итадори, ты нажрался просто в слюни, вали к себе, — Мегуми с трудом поставил шатающегося гостя на ноги, с сожалением оценив урон его любимой футболке с Ramones. Юджи не первый раз специально или случайно портил его вещи, но Мегуми настолько к этому привык, что даже почти не разозлился. Он просто хотел спать и всё. — Мегум-м-и-и-и, — протянул Юджи, улыбаясь всей своей наглой кошачьей мордой, не отдупляя, что ему только что сказали, — я соскучился-я-я. — Мы живём в соседних комнатах, а дружим вообще лет с пяти, о каком «соскучился» ты толкуешь? Спать иди, пьянь, — Мегуми попытался вытолкать пьяное нечто из своей комнаты, но Юджи вцепился в его плечи мёртвой хваткой и, навалившись своим весом, толкнул Мегуми внутрь комнаты. Умудрился ловко захлопнуть за собой дверь ногой, словно секунду назад это не он едва держался на своих двоих, и прижал Мегуми к стене, упёршись руками по обе стороны от его головы. Юджи тяжело дышал. От него разило перегаром и сигаретами, Мегуми ненавидел каждый из этих запахов по отдельности, а вместе они сливались в тошнотворную смесь. Но ещё от него пахло знакомым одеколоном, шампунем, стиральным порошком и немного потом. Это всё ещё был тот самый Юджи, знакомый ему много-много лет, пьяный, правда, и со странным лихорадочным блеском в глазах, которые вперились вовсе не в его глаза, а несколько ниже. Мегуми растерялся. Сердце заволновалось от приторно-нехорошего предчувствия. — Что ты делаешь, Итадори? — тихо спросил он. — Я сказал… что соскучился… — от количества выпитого Юджи было тяжело формулировать свою речь, чтобы произносить слова чётко. Он слегка шатался, даже опираясь о стену, и Мегуми машинально ухватил его за талию, поддержать, чтобы тот не рухнул прямо на месте. Но Юджи не собирался падать, по крайней мере пока. Он слишком нагло, слишком очевидно пялился на губы Мегуми, решая в своей голове какую-то сложную задачу, а Мегуми оставалось только ждать. Он с лёгкостью мог оттолкнуть Юджи, закричать на него, возмутиться, потому что это уже переходило все границы, но странный интерес пригвоздил его к месту. Мегуми заворожённо наблюдал за меняющимися в мучительных раздумьях микро выражениями лица Юджи и затаил дыхание. — Фушигуро… ты сможешь меня простить? — вдруг серьёзно спросил Юджи, прикрыв глаза на несколько секунд, то ли от усталости, то ли в попытках дать себе ещё время на раздумья, но пары мгновений с закрытыми глазами было явно мало, чтобы протрезветь и оценить свои действия. — За что? — За то, что я сейчас сделаю, — проговорил Юджи, подняв на него тяжёлый взгляд, и в следующее же мгновение прижался к губам. Итадори Юджи совершенно не умел целоваться. У Итадори Юджи и отношений-то никогда не было, это Мегуми знал наверняка, Юджи настолько болтливый, что если бы ему довелось поцеловаться, об этом бы знала вся округа. Казалось, он никогда об этом не переживал, романтическая фигня его не интересовала — так он сам говорил. Превыше всего Юджи ставил дружбу, а лучшим другом всегда гордо называл именно Фушигуро Мегуми. Так почему же этот самый Итадори Юджи так отчаянно теперь целовал его сомкнутые от неожиданности губы, почему его влажные руки так тесно прижимали к себе чужое лицо, почему меж поцелуев он буквально молил: — Прости меня, прости, — и снова целовал, с каждым поцелуем всё неувереннее и медленнее, потому что не встречал ответа, а после и вовсе отшатнулся, сдавшись. На лице Юджи — ужас и отчаяние от свершённого, на лице Мегуми было лишь удивление. И немножко отвращения — от вкуса алкоголя и сигарет на его губах. Но Юджи считал это неверно — принял на свой счёт, чуть не заплакал и осел, скатился на пол бессильно. — Ты меня ненавидишь, — он тихо прошептал. Мегуми присел на корточки рядом. — Нет, не ненавижу, я просто не ожидал, — чистейшая правда. — Тебе нужно пойти спать, Юджи, ты очень пьян. — Поцелуй меня, пожалуйста, тогда, — взмолился Юджи и притянул его за остатки ворота футболки. — Почему ты… вообще не шевелился… В его глазах блестели слёзы, у Мегуми в груди защемило. Почему он не ответил? Испугался, наверное. Он столько лет старался затолкать свои греховные, тайные желания настолько глубоко, насколько возможно, ненавидел себя все школьные годы за то, как смотрел на Итадори Юджи, своего лучшего друга, и в тайне желал его всего себе без остатка. Он так долго мечтал поцеловать Юджи, что в конечном итоге просто смирился с тем, что этого никогда не произойдёт, и едва он отпустил свои мучения, тот заявился на его пороге. Пьяный, взволнованный, взъерошенный, пахнущий алкоголем, но больше того — собой, пьянящий одним этим и дурманящий, Юджи хотелось касаться, хотелось обнимать его разгорячённое тело, хотелось оставлять на нём невесомые трепетные поцелуи и слушать, как он смущённо постанывает от удовольствия, как сбивается его дыхание, этого всего хотелось всегда и раньше, а теперь горячные желания обрушились с новой силой, без никаких гарантий, что назавтра Юджи не забудет произошедшее, а Мегуми — останется с вновь вскрытой раной на сердце. Игнорируя просьбу Юджи, Мегуми поднял его на ноги и проводил к своей постели: — Поспи у меня, раз не хочешь идти к себе. Тебе дать воды? — Ты меня не простишь… Юджи потерянно уставился перед собой, и Мегуми поторопился потрепать его по волосам. — Я не сержусь, правда. Если хочешь, обсудим всё завтра. Но сейчас ты не в себе. — Я люблю тебя, Мегуми, — выпалил Юджи, и взглянул на него в упор подёрнутыми дымкой алкоголя глазами. Звучало так резко и оборванно, будто его вели на эшафот, а это были его последние слова. — Юджи… — Мне плевать, если ты меня возненавидишь… я люблю тебя, я так устал уже нести это в себе, — Юджи всё-таки заплакал и уронил лицо на дрожащие руки. Мегуми так хотел крикнуть ему: «Я тоже тебя люблю, болван, безумно люблю уже много лет!» Но не смог. Только опустился рядом на кровать и прижал к себе Юджи покрепче, позволяя ему выплакаться до полного изнеможения, пока тот не размяк в его руках, бормоча извинения вперемешку с признаниями, и не уснул. Не в такой обстановке он хотел признаться Юджи. Честно говоря, он вовсе не хотел признаваться. Он переступил через это желание год назад, пообещав себе, что с тех пор, как они поступят в университет, и мысли о своих чувствах к Юджи не допустит. И ведь неплохо справлялся. А теперь вся выстроенная им защита рассыпалась прямо на глазах, а поверить словам Юджи было трудно, практически невозможно. Потому что это Мегуми умеет держать всё в себе. Не Юджи. Юджи никогда не умел. Он бы давно признался, будь всё это правдой. А сейчас просто алкоголь спутал ему сознание, он бредит. Наверняка бредит, представляет, что говорит с девчонкой какой, пытался убедить себя Мегуми, пока укладывал Юджи на свою кровать, невольно задержавшись взглядом на припухших губах. Он всё ещё чувствовал их на своих, и боже, как же он хотел бы целовать их в ответ.

***

Наутро Мегуми проснулся первым. Ему и так полночи не спалось — то ли от того, как на полу было неудобно, то ли от шумно роящихся в голове мыслей о том, что Юджи натворил накануне. Вспомнит ли тот это, проснувшись? Что на самом деле думал Юджи, что он чувствовал? Стоит ли это обсудить, даже если он не вспомнит? Или лучше просто всё забыть и делать вид, что ничего не произошло, не портить многолетнюю дружбу? Ведь если они натворят дел, всё вернуть на свои места будет весьма непросто. Может быть даже невозможно. А Юджи был единственным поистине близким другом Мегуми. Ужасно не хотелось, чтобы всё, что они строили, рассыпалось прахом. Конечно, он знал многих, был на короткой ноге и с Кугисаки, и с Оккоцу, да даже с молчаливым Инумаки, но Итадори Юджи — это совсем другое, это нечто особенное, длившееся дольше, подарившее ему большее. В Юджи было столько жизни, столько устремлений и веры в лучшее, что хватало на них двоих. Он никогда не унывал, а когда оказывался подле Мегуми, озарял его мир одной только своей придурошной улыбкой, а потом как начинал накидывать шутки и анекдоты, что любые тучи на душе тут же рассеивались. Не сказать, что у Юджи детство было счастливее — родителей он не знал, погибли, когда ему и года ещё не исполнилось. Он жил с дедушкой. Мегуми как будто было даже грех жаловаться — отец его был жив-здоров, не считая алкогольной зависимости, хотя и бросил малого совсем в приюте, откуда позже его забрал молодой парень с удивительными белоснежными волосами. Но именно Мегуми был самым депрессивным мальчиком на районе, как Годжо ни пытался вытолкнуть его на улицу гулять. Это сам Юджи из любопытства, что за мальчик такой затворник живёт в соседнем доме, стал наведываться. Их объединила чем-то схожая судьба, но в остальном они были совершенно разные. Такие разные, что даже пугало, почему Юджи вообще с ним возился. Со временем недоумение перетекло в благодарность, благодарность — во взаимную поддержку. Мегуми уже не тот асоциальный пятилетка, но Юджи навсегда остался для него проводником в мир, где есть смех, друзья, семья и даже любовь. Мегуми тяжело вздохнул и сел. Глаза щипало от подступивших слёз и он жёстко потёр их пальцами, пытаясь согнать сжавшее всё нутро неясное чувство тревоги. Любовь. Он правда не хотел влюбляться в Юджи, просто было невозможно не. Невозможно. Он прикусил губу и уронил голову на руки. Мегуми редко позволял себе плакать, а уж тем более не в присутствии гостей, но резко обрушившееся с утра осознание произошедшего накануне выбило из колеи. Он тихо заплакал. Окунулся в старательно отталкиваемую весь год боль и тоску по несбыточному, что даже не заметил, как проснулся незваный сосед. — Мегуми… — хриплый голос прорезал тяжёлый воздух и вонзился в его сердце. Кровь резко схлынула, сердце панически забилось, Мегуми вскинул голову. Юджи полусидел-полулежал на кровати и смотрел на него с огромным сожалением и стыдом. Мегуми боялся этого взгляда. — Я никогда не видел, чтобы ты плакал… — тихо признался Юджи и собрал все свои силы, чтобы сползти с кровати и сесть рядом на пол. — Прости меня… Он всё помнил. Он сожалел. Он не хотел всего этого делать и говорить. В глубине души Мегуми отчаянно ещё надеялся, что Юджи осознавал свои действия, что он проснётся и повторит признание, но он извинялся. Мегуми был не в состоянии что-либо ответить и отвернулся, чтобы не видеть только это жалостливое лицо. — Уходи, пожалуйста, — Мегуми вложил в эти два слова все силы, которые у него были. Но Юджи не послушался. Когда он вообще хоть кого-то слушался? Сначала робко коснулся руки Мегуми. Не встретив сопротивления, бережно погладил её. Придвинулся ещё. Ещё. И тихонько обнял, устроившись щекой на чужом плече. Мегуми дрожал. Сердце бешено билось, руки вспотели. Он пытался собрать всё своё самообладание, все силы, всю уверенность в кулак, чтобы улыбнуться, взъерошить волосы Юджи, сказать ему, чтобы забил и забыл, ничего страшного, но вместо этого пальцы сами впились в руки, обвивавшие его талию, как бы моля: не отпускай меня. Но Юджи и не собирался. Тихо, подрагивающим голосом (да что там, всё его тело лихорадочно потряхивало от похмелья), он проговорил: — Я тебе вчера правду сказал. Но если это хоть на толику испортит нашу дружбу, я навсегда откажусь от своих чувств, клянусь. Только скажи. Я не могу тебя потерять. Мегуми замер. Я тебе вчера правду сказал. Нет. Нет, нет, нет, этого не может быть — он стремительно обернулся и столкнулся нос к носу с Юджи. Тот был бледен, от него разило перегаром и он словно сдерживал рвотные позывы. Любовные переживания как ветром сдуло. — Юджи, тебе плохо? — он обнял покрытое испариной лицо ладонями. Тот еле-еле кивнул, с каждым мгновением он бледнел всё больше. — Пошли в туалет, — Мегуми вскочил на ноги и подхватил Юджи, доведя его до унитаза как раз вовремя. Пока несчастного тошнило, у Мегуми сердце разрывалось, Юджи было так хреново, а он ещё пытался его утешать. Мегуми гладил его по разгорячённой спине, по волосам, пока Юджи изливался в некогда чистенький унитаз, бережно стирал пальцами испарину со лба. Когда уже больше ничего не выходило, и Юджи только содрогался, Мегуми помог ему встать, умыться, налил чистой воды и усадил обратно на кровать. И только тогда хотя бы цвет вернулся на его лицо, он задышал ровнее. — Лучше? — Мегуми снова погладил его по спине. Футболка совершенно пропиталась потом и липла к коже. Юджи кивнул. — Прости, я слишком много выпил. — Это точно, — в голосе Мегуми сквозили нотки осуждения. Он не по наслышке знал, что алкоголь творит с людьми. Юджи устало прикрыл глаза, его плечи опустились. Невозможно было понять о чём он думал, а Мегуми вообще ни о чём не думал — вдруг всё стало кристально ясно. Его место рядом с Юджи, какую херню он бы ни творил, выйдет у них, не выйдет, он не отпустит этого идиота в вольное плавание. Он бережно развернул чужую ладонь, сжатую в кулак, и переплёл их пальцы. — Я тоже влюблён в тебя, — признался Мегуми. Слова слетели с его губ как что-то само собой разумеющееся, будто он это говорил уже сотни раз, хотя какое-то время назад даже себе боялся признаться. Юджи вскинул на него взгляд полный надежды, крепко сжал руку. — Правда? — Я бы разве соврал о таком? — ответил вопросом на вопрос Мегуми, с наслаждением наблюдая, как загораются искры во взгляде Юджи, как преображается его лицо, розовеют щёки и кончики ушей. — Можно я тебя поцелую? — он подался вперёд, позабыв, как недавно обнимался с унитазом, и Мегуми тут же отпрянул. Щёлкнул по носу растерявшегося Юджи и пояснил: — Сначала зубы почисть, а потом уже спрашивай. Юджи пуще прежнего зарделся и отодвинулся. Прислонил руку ко рту, дыхнул и тут же поморщился: — Клянусь, никогда больше пить не буду. Мегуми рассмеялся и потрепал его по взъерошенным после сна волосам. — Ещё как будешь, знаю я тебя. Юджи виновато улыбнулся, уткнулся лицом в грудь Мегуми и крепко его обнял. — Я так счастлив, Мегуми, ты даже не представляешь, — он тихо прогундел, опаляя дыханием кожу там, где стремительно колотилось сердце. Представляю. Очень даже представляю, Юджи.