7. Обрывки мирка нашего
23 февраля 2024 г., 00:25
обломки немой
памяти.
обрывки мирка
нашего.
я снова сойду
с паперти, —
и снова сгорю
заживо.
я снова лишусь
голоса.
родной, мы — два
полюса.
ты гладишь мои
волосы
и, пряча глаза,
молишься.
Д. Туманов
Симон задумался. Он смотрел на Вилле, пытаясь отыскать в его глазах подсказку, способную пролить свет на природу только что придуманного им плана, но не мог найти в его взгляде ничего, кроме абсолютного спокойствия, кроме неподдельной нежности. Как редко он смотрел на него вот так — а не со страхом потерять его в любую секунду. — Вилле, — откашлялся Симон. Его взгляд забегал по комнате, — Если честно, я не… знаю. Это все как-то… для меня чуждо, и я просто… — Я понимаю, — кивнул Вильгельм, — ты не должен соглашаться, если тебе некомфортно. Но просто знай, что… несмотря на то, что это — королевский дворец, это также и мой дом. Я бы хотел… конечно же, только если ты тоже этого хочешь, — уточнил он, — я бы хотел пригласить тебя в гости. Давно хотел, на самом деле. Потому что, — он улыбнулся, — я никогда и никого не приводил в гости. Представь себе, какой абсурд. Даже на День рождения… никого. То, с каким спокойствием Вилле говорил обо всем этом, по-настоящему поражало Симона. Он говорил о своем прошлом так, словно это было где-то в другой жизни, словно даже не с ним, но в то же время с какой-то непонятной… любовью? Эрик. Точно, конечно же, Эрик. В его прошлом — каким бы оно ни было — в нем был Эрик, в каждой его секунде, в каждом воспоминании. Даже если его не было дома, он был — и неважно где, в Швеции или на другом конце света, он был жив, и Вильгельму этого факта было достаточно для того, чтобы хранить все эти воспоминания лишь с теплотой и улыбкой. Как же сильно. Как же больно. — Я совершенно не против съездить к тебе в гости, — наконец ответил Симон, — но вот только… Вилле, ты знаешь, что я очень тебя люблю. И за то, что ты сделал, люблю еще сильнее, только вот… — он накрыл лицо руками, — черт, я даже не знаю, как это сказать. — Сказать что? — Меня… в школе и дома, меня всюду теперь поджидают папарацци. Да, такое уже было, ну, как только Август слил видео и до того, как ты сделал свое заявление, но то были мелочи в сравнении с тем, что происходит сейчас. — Я должен прикрепить к тебе охрану. — Что? — Симон выпучил глаза, — Что?! Нет, нет-нет, я не к тому веду. — Прости, — замотал головой принц, — я просто… идиот. Я об этом не подумал. Когда я вышел с речью, я… я о тебе не подумал. — Нет, Вилле, нет, прошу тебя, — Симон взял его лицо обеими руками, — посмотри на меня. Я знал, кто ты, когда в тебя влюбился. Знал, кто ты, когда сказал, что не хочу быть твоей тайной. Знал, кто ты, когда сказал, что готов подождать два года. Я всегда знал, кто ты. И также знал о возможных последствиях. Не могу сказать, что меня всецело это устраивает, но если бы не устраивало вовсе, я бы… — Не стал влюбляться в меня? Симон прикусил губу. Это была неправда. Да, он старался просчитывать каждый шаг, что делал навстречу Вильгельму, наперед… или он… всего лишь так думал? Сколько раз он слушал свой разум первее сердца? Когда поцеловал его во время просмотра ужастика? Нет уж, это точно был не разум. Ведь если бы он подумал, то понял бы, насколько рискованно все то, что он делал: сначала — положил руку поверх его руки, а затем — поцеловал. И дело было не в том, что он принц, совсем не в этом. Он был его единственным другом в Хиллерска. Единственным человеком, что над ним не смеялся, не издевался. Единственным, с кем он мог поговорить и, что более важно, помолчать. Он последовал импульсу, исходившему от сердца, что бешено колотилось каждый раз не только тогда, когда он был рядом, но и тогда, когда просто думал о нем или слышал звук его имени. Какова же была вероятность, что принц не просто окажется… не натуралом, но еще и ответит взаимностью на поцелуй? Разум, Симон, серьезно? Разум? Или тогда, когда они провели первую ночь вместе? Или тогда, когда поцеловались на балу? Когда он пришел проверить его после презентации «Кризиса», с которой Вилле так поспешно убежал, а наутро проснулся в его постели? Конечно, он не всегда следовал лишь чувствам — например, в тот день, когда Вильгельм приехал к нему после заявления, он взял себя в руки и сказал, что не намерен скрываться, что не хочет быть чьей-либо тайной, когда на деле все тело рвалось, чтобы наброситься на Вилле и зарыться в шелковистой теплой ткани его синего шарфа. Но то был крайний случай. Чувства всегда брали верх. И он осознал это только сейчас, сидя перед ним в квартире его бабушки в статусе уже не просто Симона Эрикссона, ученика старшей школы Хиллирска, а бойфренда кронпринца. Который не тайна, не секрет, не вымысел. — Нет, — замотал головой Симон. Он мог бы ответить да. Соврать, слукавить — запросто мог бы. Но он не хотел. — Я бы все равно влюбился в тебя, так или иначе, — признал он свое поражение. — Лузер, — вскинул брови Вильгельм. — Кто еще лузер? Глаза-сердечки, стоило только услышать мой голос. — Ты на меня даже не смотрел! — Ты сам рассказывал. — Да, — кивнул Вилле, — я лузер. Они молча улыбались, глядя в глаза друг друга, пока Вильгельм не принял на себя ответственность разбить это молчание: — Так… что? Симон вздохнул, прежде чем ответить. Он поднял взгляд на картину над кроватью и наконец сказал: — Конечно, я поеду с тобой во дворец. Но перед этим я должен тебе кое-что сказать. Давай так — я скажу, и потом ты решишь, стоит мне ехать, или нет? Вилле прикусил губу и кивнул. Поняв, что Симон на него не смотрит, он произнес тихое «угу». — Это все… не для меня. Я не хотел бы жить так, как жил ты, Вилле. — Что ты имеешь в виду? — Я ни за что в жизни не скажу тебе отречься от престола. Это твое наследие. Твое и ничье больше, поэтому здесь должен решать ты и только ты. Но я говорю, что… я не смогу жить во дворце с тобой. Если придется. Симон наконец снова посмотрел на принца. Зрачки его бегали по любимому лицу, боясь остановиться на чем-то конкретном, боясь, боясь, боясь… Вильгельм молчал. Он смотрел на него в ответ — губы поджаты, скулы напряжены — и каждую секунду Симон чувствовал, как все выше и выше подпрыгивало его сердце. — Вилле, я просто… хочу быть честным с тобой, — спустя время, добавил Симон. Он не моргал, боясь пропустить подсказку в глазах Вилле, такую ему сейчас нужную, такую необходимую. — Ты не хочешь жить во дворце, — раздался голос Вильгельма. Он провел рукой по подбородку, взвешивая только что произнесенные им самим же слова, будто только сейчас, сказав их вслух, он получил одобрение над ними задуматься. — Да, — ответил Симон. Сердце больше не прыгало. Оно остановилось. — Тогда… Тогда нам нужно расстаться. Ты был прекрасным опытом, Симон, я так любил тебя, Симон. Я не жалею ни о чем — ни о том, что узнал, каково это — любить тебя, каково это — запускать пальцы в твои теплые нежные волосы, каково это — найти дом в улыбке другого человека, моментально, навсегда и навечно — в твоей нежной улыбке. Тогда мы останемся друзьями — я и ты — больше никогда рука об руку, больше никогда кожа к коже, а что хуже всего — никогда душа к душе. Время пройдет, и ты будешь вспоминать обо мне с улыбкой, Симон. Видеть мое лицо в новостях каждое утро и слышать мое имя по несколько раз в день — однажды это перестанет тебя ранить, ты будешь счастлив, Симон, будешь так счастлив! И я тоже буду навечно счастлив, ведь пока где-то на свете бьется твое сердце, мое будет биться вунисон твоему, и я буду знать, что люблю и любим — пускай нам было отведено всего несколько месяцев, но ради этого — ради твоего смеха, ради твоих прекрасных глах, ради, господи, твоего невероятного голоса, о котором никогда не смогу сказать, когда он звучит лучше — когда ты берешь высокие ноты или шепчешь мое имя поутрам, даже когда меня нет рядом, а меня почти всегда нет рядом — ради этого стоит жить, стоит страдать, стоит жертвовать. Как я счастлив, что смог испытать это. Тебя. И себя рядом с тобой. Но такова моя судьба, такова жизнь, я не могу отдать Августу престол, я должен Эрику, я должен своей стране, я… — Тогда мы однозначно едем, Симон. Я тоже ни дня там не хочу больше оставаться.
