А скажи пять слов?

Михаэль стоит у стола генерального директора ни жив ни мертв. Если приглядеться, то можно заметить, что у него дрожат руки – стопка писем и целых два приказа, которые он держит, колышутся, будто на ветру. Но Сеченов, слава богу или кому у них тут принято, не смотрит: он полностью поглощен чтением. Штокхаузен со сдержанной тоской думает о том, как же все хорошо начиналось и как глупо теперь должно закончиться. Глупо и неприятно. – Что ж, все это очень грустно, – резюмирует Волшебник и откладывает в сторону не угодивший ему документ. – И погодка тоже так себе, не находите? Немец едва заметно вздрагивает. – Да, – еле слышно роняет он. – Очень тоскливая. – И вдвое тише. – Почему-то тут всегда такая. – Россия для грустных, – с напускной строгостью заявляет Сеченов и улыбается краем рта. Он собирается сказать что-то еще, но тут Михаэль не выдерживает. – Вы меня теперь уволите? Дмитрий Сергеевич вопросом не удивлен, и это подрывает последнюю внутреннюю опору. Вдох-выдох, ну же, соберись, пожалуйста, через сколько всего ты прошел, ты не можешь расклеиться вот прямо сейчас… – Зачем? – спокойно интересуется Сеченов. Или можешь. – Так, ну-ка сядьте-ка. Сядьте-сядьте, – шеф поднимается с места и успевает подхватить покачнувшегося Михаэля и усадить его на стул. – Только обмороков мне здесь не хватало. Голова кружится? Штокхаузен судорожно дергает галстук, пытаясь ослабить давление, и трясет головой. – Простите меня, – сипит он. – Я исправлюсь, пересмотрю линию поведения, что угодно… – Михаэль, успокойтесь, пожалуйста, – морщится Сеченов. – Я вас ни в чем не обвиняю и увольнять не собираюсь. Мы с вами и работаем-то вместе всего ничего, в конце концов. – И вы сможете дальше работать с такой… крысой? Которая выживает из коллектива заслуженных сотрудников… – Предать огласке не самые правильные поступки одного из членов коллектива – благое дело. Тем более что он, знаете ли, давно напрашивался, брал на себя многовато. Не говоря уже о том, что дискриминировать коллег по национальному признаку и потешаться над младшими товарищами у нас никому не позволено… Даже заслуженному. Так что ваши мотивы вполне понятны, я вас не осуждаю. И еще кое-что, – Волшебник вновь опускается в свое кресло и задумчиво глядит на подчиненного, съежившегося на стуле. – От вас как от моего ассистента требуется выполнять только мои приказы и только мне демонстрировать личную преданность. Быть хорошим со всеми подряд вы, в общем-то, не обязаны. – Я буду стараться быть лучше, – отзывается Михаэль, и в его голосе остатки откровенной паники мешаются со столь же откровенным облегчением. – Возможно, я не лучший кандидат на эту должность, но я докажу вам, что могу работать больше, чем сейчас, вы будете мной довольны. – Я уже вполне вами доволен, – слегка скучающе замечает Сеченов, складывая руки «домиком». – Никто другой не демонстрировал такого рвения и не держался за этот пост так сильно, как вы… – В моей работе есть недочеты, я это вполне осознаю, и с коллегами я пока не наладил должного контакта, и в организации времени… – О господи, ну хотите, я вас в угол поставлю, если вам так будет проще? – слегка повышает голос Волшебник. – Самобичеванием можете заняться после окончания рабочего дня, а теперь возвращайтесь к своим задачам. Когда Штокхаузен уже на пороге, Сеченов внезапно добавляет. – И никакая вы не крыса, Михаэль. – И отвечает на немой вопрос в глазах подчиненного. – Вы уж скорее кот. – Но, – озадаченно моргает немец, – почему? Генеральный директор награждает его тяжелым взглядом, и ассистент понятливо скрывается за дверью. Сеченов вздыхает. – Потому что люблю котов. Бог знает, по какой причине.