Прозрачная осенняя вода

Как бы родители ни были рады своим детям, решение отселить наложницу с младенцами в отдельный павильон было самым правильным, иначе бы никто в резиденции не высыпался. Как бы Цзян Чэн ни волновался о будущем воспитании дочерей, он прекрасно понимал, почему детьми занимаются женщины до пятилетия – с ними же невозможно контактировать дольше нескольких часов. Как бы мужчины ни размышляли о том, что одна из малышек когда-то станет главой клана, сейчас переиначить роль женщины в обществе казалось едва ли возможным. Это здорово беспокоило. Нет, отдаляться совсем Цзян Чэн и Лань Сичэнь от своих жемчужин не собирались, но пришлось разделить время: дети присутствуют на вечерних трапезах только в выходные дни, несколько часов в неделю отцы забирают детей на пообщаться без матери, кормилицы и нянек. В таком ритме супруги жили несколько лет – дела клана никто не отменял, и привычный уклад устоялся достаточно быстро. Когда девочки, по крайней мере Яньду, подросли и уже могли сидеть за столом на положенном месте, не пытаясь скинуть посуду на пол, ужины стали проходить спокойнее. Ну, почти. – А-Ду, для правильного пищеварения лучше не есть больше трех порций, – поучительно сказал Лань Сичэнь, отодвигая от малышки тарелку с засахаренными фруктами. – Да брось, пусть ест что хочет, – Цзян Чэн дернул носом, слишком занятый своей тарелкой, чтобы беспокоиться еще и за ребенка. Ну и он узнал завуалированное правило клана Гусу Лань в словах супруга, а потому воспротивился чисто из принципа. – Не уверен, что полезно есть столько сладкого, А-Чэн, – тон сменился на взволнованный, что вызвало больше умиления у главы Цзян. Ваньинь растянул губы в хитрой ухмылке и выгнул бровь. – Даа? Расскажи Яньду, кто обожрался танхулу* на ярмарке в своей первый год в Ляньхуа, да так, что потом живот болел, хм? Лань Хуань сделал крайне невозмутимое лицо, хотя покраснел ушами и шеей. – Именно поэтому я и убежден, что не стоит есть столько сладкого. – Ты слишком строг. – А ты – беспечен. Пока девочки еще совсем маленькие, проблемы тоже незначительные. Много сладкого, капризы во время купания, ярое желание стоять на руках “как папа**”, ушибы и ссадины. Но со временем супруги все чаще задаются вопросом: что дальше? Яньду уже пять, с шести лет детей начинают обучать важным жизненным навыкам, учат позиционировать себя в мире. Лань Хуань рассказывал, что он с детства был особенным – будущий глава клана. Это накладывало свой отпечаток ответственности – быть примером для всех, воплощением идеала, правильным с ног до головы. Цзян Чэн вспоминал, что родители не требовали от него “быть наследником”, по крайней мере, до тех пор, пока он не получил второе имя. Такая перспектива нравилась мужчинам значительно больше. Адептами клана Юньмэн Цзян были и мужчины, и женщины, первых явно больше хотя бы потому, что родители чаще отправляют именно мальчиков на обучение заклинательству, в то время как девочек отдают замуж. Дочерям главы Цзян придется жить в мире, который считает заклинательниц скорее исключением, а уж глав великих кланов можно по пальцам пересчитать в единичных свитках. Поэтому отстранение дочерей от всех этих гендерных проблем до более сознательного возраста будет лучшим решением. Лучшим, да. И эйфорическим… За ужином одним прохладным вечером Цзян Чэн привычно отставил от себя пустую чашку, призывая своим жестом долить ему чаю. Син Шусинь давно перестала соревноваться с Лань Хуанем за возможность поухаживать за главой клана, поэтому никто из мужчин не ожидал того, что произошло после. За чайник схватились маленькие ручки с особой торопливостью, будто только и ждали удобного момента. Цзян Чэн застыл, следя за тем, как пятилетняя Яньду дрожащими руками упрямо держит тяжелый чайник и наполняет его чашку. Волосы зашевелились где-то на затылке. Ваньинь подавил в себе первую реакцию, и пока он молчал, Лань Хуань деликатно забрал у дочери чайник, поблагодарив ее за усердие. Супруги обменялись быстрыми взглядами, прежде чем Цзян Чэн уставился на наложницу, стиснув челюсти. Дождаться окончания ужина и прихода няни за детьми оказалось той еще задачей. Лань Хуань видел, как супруг сам себя накручивает и заводится сильнее, но успокоить или остановить его даже не попытался. Стоило им остаться втроем в малой зале, как Цзян Чэн шумно выдохнул. – Что это сегодня было на ужине? Почему Яньду ринулась к чайнику? – Так положено, – спокойно ответила Син Шусинь, не сводя взгляда с главы клана. – Это элементарный этикет. – Положено кому? – Цзян Чэн закипает. Лань Сичэнь сидит с ним в не меньшем напряжении, но, если быть совсем честным, волнуется не столько за настроение супруга, сколько за его импульсивность. – Женщине? – Женщине, – не меняя тона ответила та. Лань Сичэнь почти поражен выдержке наложницы. – Ваша дочь – женщина. – Она будущая глава клана, – возразил Цзян Чэн. – Весь этот неуместный этикет не должен ее волновать. – Должность не меняет ее пола, глава Цзян. Я лишь научила ее тому, что необходимо знать в ее возрасте. – Что? Необходимо? – мужчина опасно ухмыльнулся. – Кто сказал? – “Женские наставления” Бань Чжао***. Все девочки изучают ее в возрасте Яньду, чтобы знать свое место в обществе. – Она не девочка. Она наследница клана Юньмэн Цзян. Я не давал тебе разрешения учить мою дочь этому бреду. – Вы можете называть ее как угодно, но это не изменит ее пола и положения, глава Цзян. Другие будут видеть в ней женщину всю ее жизнь и лучше ей быть к этому готовой. – О, я заставлю весь мир видеть в ней главу клана. Цзян Чэн кипел от ярости, вена на виске рисковала взорваться, он даже дернулся, но ладонь Лань Хуаня, вовремя коснувшаяся его колена, вынудила остановиться. – И начну с тебя и твоих книжечек. Все сжечь! Чтобы я больше не видел- – Вы можете хоть все книги сжечь, глава Цзян, – Син Шусинь нахмурила брови и позволила себе перебить Ваньиня. – Но что это изменит? Кто после Вашей смерти станет защищать ее, поддерживая то, что Вы придумали? Кто изменит то, что она женщина? – Ты! – Цзян Чэн хлопнул ладонью по столу и дернулся вперед, стремясь преодолеть препятствие, разделяющее их. Наверняка преодолел бы, если бы Лань Хуань не сжал руку сильнее, предупреждая прикосновение к наложнице. – Как смеешь ты пререкаться со мной? Ты должна делать то, что я тебе скажу, жадно пить мою волю, ты забыла свое место? Во взгляде Син Шусинь что-то поменялось, она улыбнулась и произнесла тише: – Как женщине? Цзян Чэн вскинул брови и тут же процедил сквозь зубы. – Как подданной главы Великого клана. Или рукава с лотосовым пурпуром ты носишь для украшения? – Ваньинь поднялся из-за стола, почти вскакивая, окинул наложницу раздраженным взглядом. – Прочь с глаз. Когда Син Шусинь поклонилась и вышла из зала, Лань Хуань положил ладонь на плечо мужчины. Он тоже был не в восторге от ситуации, и все же Цзян Чэн до сих пор не мог успокоиться. – А-Чэн… – Блядь. Она права, – Ваньинь потер переносицу. – Пиздец. – В чем она права? – Я чуть не ударил ее, а в моей голове звенела мысль, что женщина не смеет ко мне так обращаться. Цзян Чэн поднял на супруга усталый взгляд. Что же получается, он сам не лучше? Сам-то он верит в то, с чем собирается бороться? – А-Чэн… – Лань Сичэнь притянул супруга к себе и обнял, заставляя положить голову на свое плечо, буквально впечатав его широкой ладонью. – Любое дело требует усилия. Мы росли в этих устоях… Понятно, что нам тоже придется меняться, если мы хотим сделать мир безопасней для наших девочек. Не вини себя за злые мысли. И хоть Лань Хуань успокаивал его, Цзян Чэн все еще нервничал. Не ожидал от себя. Зато твердо принял решение начать обучение Яньду досрочно. Но сначала слуги прочесали библиотеку, да и всю Ляньхуа в поисках четырех женских книг. Цзян Чэн хмурился, пролистывая наставления: скромность, смирение, поклонение мужу, как Богу, преданность, послушание… Еще более мерзко стало от осознания, что этого он когда-то ждал от будущей жены. Идеальный продукт своего времени, да? Бросая последнюю книгу в огонь, глава Цзян был полон решимости положить начало новому. *** Цзян Яньду переселили из павильона наложницы в отдельную комнату в жилом крыле основной резиденции, в подобной спальне (до сожжения Ляньхуа) жил Цзян Чэн со своим шисюном. Позже к ней присоединится и Хайянь – вдвоем им будет проще жить вдали от матери. Супруги посчитали, что отделение Яньду от наложницы позволит им уделять ей больше времени и настроить дочь на переход в новую фазу ее жизни: развитию золотого ядра, тренировкам тела и духа обучению другим полезным “мужским” навыкам – каллиграфии, истории, арифметике и прочем, и прочем. Это казалось лучшим решением. И эйфорическим. – Блядь, небо! – у Цзян Чэна чуть сердце не встало, когда откуда-то из-за ширмы раздалось жалостливое “пап”. Он слетел с бедер супруга, едва не травмируя их обоих, почти в панике подобрал с пола халат, торопливо натянул его и перевязал, бросив на Лань Хуаня одеяло – у него шансов одеться вовремя было меньше. Цзян Чэн вскочил с постели и вышел навстречу плачущей дочери, чтобы выиграть Сичэню время. – А стучаться? – выдохнул то ли растерянно, то ли сердито, но тут же смягчился и присел, ловя малышку в свои объятия. – Кто тебя обидел? А-Ду, что такое? Девочка вцепилась в его взлохмаченные волосы, обняла за шею, размазывая по плечу отца слезы и сопли. Из невнятного бормотания Ваньинь вскоре уловил – кошмар. Что же… Они с Лань Хуанем хорошо знакомы с кошмарами. Супруг успел не только накинуть на себя ночные одежды, но и прибрать кровать – хотя Цзян Чэн засомневался на миг, но все же разрешил Яньду лечь с ними. Как-то такого поворота они не предусмотрели… Цзян Чэн состроил недовольное лицо, видное только Хуаню в темноте, на что супруг одними губами пообещал наверстать утром. *** – Отец? – раздалось тихое после стука в дверь. – Да, можешь войти. Цзян Чэн отвлекся от письма, которое писал, поднял глаза на дочь. Та медленно закрыла дверь и еще мялась в дверном проеме, не проходя в комнату и пряча лицо. – А-Ду? – Мальчики не хотят со мной играть. Цзян Чэн потянул носом воздух. Отложил кисть на подставку. Его старшая из жемчужин росла тихим ребенком, застенчивым и робким. Ваньинь был в смятении – как он ни старался, что бы ни делал, Яньду вела себя совсем не так, как он ожидал. Ей нравилось работать в одиночестве, заниматься каллиграфией, рисовать вместе с Лань Хуанем. На тренировках она вела себя несколько скованно, хоть и старательно, но, что самое тяжелое – почти не общалась с кем-то за пределами семьи, признавая только Шэнь Фэя, няню, да нескольких служанок. Во многом играло то, что в клане не было никого ее возраста – Цзян Чэн разрешал привозить в Ляньхуа на обучение детей с восьми лет, считая, что до этого заниматься формированием золотого ядра можно и дома. Получается, среди учеников она была самой младшей. В городе, правда, нашлись бы другие семилетки, но в Юньмэн еще надо дойти, а это тоже непростое дело для ребенка. Сам Цзян Чэн не думал, что может быть существенная разница (семь, восемь? они же все маленькие), но, как оказалось, разница ощутимая. И так мальчишки девочку в свои игры принимать не хотели, а тут еще целый год между ними. – Тебя кто-то обидел? – спросил Цзян Чэн тихо, сосредоточенный на своих мыслях, пока дочь подходила ближе к его рабочему столу. – Нет… Ну, уже проще. – Отец, а правда, что мальчики лучше девочек? Нет. Не проще. – Что за глупость, – Цзян Чэн сдвинул брови. – Тот, кто такое сказал, стыдится того, что девочки – лучше. Цзян Яньду высоко подняла бровки, из-за чего ее светлые, точно как у самого Ваньиня глаза, заблестели удивлением. – Ты что же, – в голосе едва уловимая хитринка. – Не знаешь, чем отличаются мальчики от девочек? Яньду запнулась, будто бы вопрос с подвохом, а потому правильный ответ не должен быть столь очевиден. Цзян Чэн хмыкнул и поднялся из-за стола. Придется разобраться с корреспонденцией позже. Ну или попросить Хуаня, когда он закончит музыкальный класс. – У мальчиков есть яйца, и если по ним зарядить, то можно вывести их из строя. Девочки куда продуманнее физически, да-да. Только не усердствуй, пусть это будет твоим тайным знанием, – поучительно так, поглаживая дочь по плечу, призывая пойти с ним к двери. – Пойдем, А-Ду, запустим воздушного змея. Мальчишки в клане обожают эту забаву, наверняка захотят поучаствовать, а там Ваньинь уже свалит по-тихому, понадеявшись, что это поможет малышке немного поднять свой авторитет в этом ее детском обществе.