Такая любовь

Я бы мог с тобою быть Я бы мог про всё забыть Я бы мог тебя любить Но это лишь игра В шуме ветра за спиной Я забуду голос твой И о той любви земной Что нас сжигала в прах И я сходил с ума В моей душе нет больше Места для тебя Я свободен, словно птица в небесах Я свободен, я забыл, что значит страх Я свободен с диким ветром наравне Я свободен наяву, а не во сне Кипелов

Виктор Кличко замер возле заросшего дворика, раскинувшегося на фоне громад домов из красного кирпича. Их стены были изъедены зияющими дырами, словно гнойными язвами. Откупорив порошковое вино, он задумчиво вглядывался в облупленные фигурки пионеров с горнами, когда-то украшавшие двор, и вспоминал, как держал лицо жены опущенным в воду, давя ей на затылок, и время будто исчезло, секунды стали годами… Нет, он вовсе не хотел этого. В тот день он вернулся с работы раньше, чем обычно. Позвал жену. Она не отозвалась. — Аришка, ну ты где? Что, сука, любовника привела? — он истерически расхохотался от собственного предположения. — Да кто к тебе пойдёт… кому ты нужна? Дверь в ванную была заперта. Он постучался. — Молчишь, значит? Ну хорошо, молчи. Голова от тебя болит… — он привалился к покрытой обшарпанной голубой краской двери ванной и тяжело вздохнул. На полке для обуви в коридоре стояла упаковка из-под каких-то таблеток и запылённая пустая бутылка из-под минералки, в которой медленно вяли нежно-жёлтые цветы. Неожиданно им овладела безумная, клокочущая ярость. В панике он принялся, крича, молотить в дверь кулаками. Страшная, пустая тишина была ему ответом. Сам для себя он уже давно решил, что она мертва. Ещё до того, как пришёл домой. Ещё до того, как они поженились. Ещё до того, как он её встретил. Пустая мёртвая кукла. Это была не просто запертая дверь в ванную. Это была та дверь, которая разделяла его с ней всегда. Он расплакался, как ребёнок, и срывающимся голосом умолял её открыть, зная, что она не ответит уже никогда. Его переполняла ненависть. Как она могла? Как она могла его оставить одного? Как она посмела? Она опустошила его, высосала из него всю жизнь, всю кровь, и просто ушла. Нет, подумал он, нет. Это я виноват, всё из-за меня! Если бы я только был более чутким! Более умным! Более сообразительным! Более сообразительным! Если бы был лучше… не таким, как все… не спас… не уберёг… Когда он в очередной раз пнул дверь, ржавая щеколда со скрипом сломалась. Арина лежала в ванной, до краёв наполненной прохладной водой. Лужицы воды застыли на белом кафеле. В раковине горка размокших, истлевших окурков. На потолке, как всегда, плесень и паутина. Воздух был настолько влажным, что Виктору стало тяжело дышать. Голова жены была опёрта на бортик ванной, руки безвольно раскинуты, лицо выражало безмятежность спящего. Она рассеянно взглянула на него сквозь полуразомкнутые веки. — Как у тебя дела? — этот нелепый вопрос совершенно сбил его с толку. Её кожа, покрытая капельками воды, была белой, как мука. Мокрые каштановые волосы, которые когда-то казались ему переливающимися, как янтарь, свисали вдоль впалых щёк, как пакля. Она вытянула ноги и прикрывала грудь руками, как узница концлагеря из фильма о войне. Её тело, всегда такое красивое, гибкое, теперь казалось разбитым, костлявым, больным. Он понял, что красота вовсе не во внешних чертах. В том, как женщина держится, как она умеет себя подать… В самой сути человека, в его мироощущении, духе… — Средне, — прошептал он. — Хорошо, что не плохо, — она безразлично повела плечами и усмехнулась. Он понял, что она пьяна. Как и всегда. Каждый раз он вырывал частицы своей умирающей души и отдавал ей. Во время каждого разговора. Каждый раз, когда убеждал её, что есть ещё смысл жить, просыпаться каждое утро, прогуливаться по парку Победы, поливать цветы на окне, бегать с утра за свежим хлебом на соседнюю улицу, ездить в мае на речку… Он почувствовал полное внутреннее опустошение. Он не мог больше говорить, ему нечего было сказать. С каждым словом, с каждым разговором, с каждым днём ему становилось всё труднее. Ему казалось, что она сгущает краски, преувеличивает, утрирует. Возможно, любит, когда её жалеют? А кто не любит? Она всё видела только в чёрных тонах. Она ненавидела этот мир, и он отвечал ей взаимностью. По её взгляду он понял, что очередного вечернего разговора не избежать. У него не было сил. Он просто не мог. Она что-то хотела сказать, её рот приоткрылся. Слова, которые никогда не будут произнесены, так и застыли у неё на языке. — Хотела умереть? Умри. Сдохни! Виктор сам не понял, как его ладони вцепились ей в волосы и рывком опустили её лицо под воду. Он держал её голову под водой, давя ей на затылок, с кухни доносились отчаянные завывания какого-то поп-певца: «Уходим, уходим… наступят времена почище…», и время будто исчезло, секунды стали годами… Он медленно вытянул её из воды за волосы. Её голова безвольно повисла, глаза остекленели, из носа и разинутого рта струилась вода. — Кто ваша жена, рядовой Кличко? Шлюха? Отвечайте на поставленный вопрос! Лечь! Встать! Кто ваша жена? — Шлюха! — Правильный ответ! Лечь! Встать! Виктор вспомнил, как старшина Котовский плакал над изуродованным женским трупом, размазывая по щекам слёзы и стирая их грубым рукавом шинели. Так ему и надо, собаке. Да, Арина была мертва. Вызывать скорую бесполезно. Её лицо белым пятном виднелось под толщей воды в мутном жемчужном тумане. Когда он понял, что натворил — взял на работе больничный за свой счёт и засел дома, плотно зашторив окна. Он ясно ощущал, что в нём что-то перегорело, окончательно сломалось. Он выгреб из раковины окурки, вытер пол, смёл паутину с потолка, вынул из ванны труп жены и прижал к себе. Скользкая, мокрая, как рыба, и холодная, как лёд. Равнодушная ко всему. Как и всегда. — Злая, — он заплакал. — Холодная, злая, чужая. Всегда холодная, как мертвец. Никогда ты меня не любила. Бережно укутав Арину в плед, он донёс её до кровати и уложил рядом с собой. Достав из ящика тумбочки её дневник, пестрящий наклейками и рисунками, он начал читать. — 22 июня 1989 года. Мы с мамой поехали в Алушту. Я истово помолилась Богу… …Спустя две недели он зашел погостить к соседу Толику, лейтенанту милиции, впервые покинув квартиру. После пары рюмок разговор завязался сам собой. — Что случилось-то, Витёк? — Я жену убил. Толик некоторое время помолчал, пощёлкав пальцами в воздухе. — Чего ж ты так? — спросил он абсолютно обыденно, будто речь шла о походе в рынок за картошкой. — Блядовала, сука. Довела меня, — Виктор уставился куда-то мимо собеседника абсолютно пустым взглядом. — Понимаю… Бабы, они такие все… вот моя-то… В первую очередь собеседник успокоил его, заверив в абсолютной безнаказанности. Кто такая была его жена, Заварун Арина Викторовна? Лимитчица, голь перекатная… приехала из какой-то там республики… или вообще, кажется, гражданка Беларуси… или Украины? Хотя какая, нахуй, разница? Отец — алкаш, помер уже, наверное… у матери давно своя жизнь, не общаются… друзей нет… Кто её будет искать? Кому она нужна? На машине Толика они вывезли её за город, на Васильевские Мхи, к заброшенному карьеру, где обложили труп тряпками, пропитанными спиртом, забросали ветками и подожгли. Он первым делом бросил спичку туда, где, по его расчётам, находилось лицо жены. — Дурак, что творишь! Снизу всегда поджигать надо! — прикрикнул на него Толик. Когда от неё практически ничего не осталось, уже под утро, они уехали. Разглядывая в зеркале проносящиеся мимо прибрежные пейзажи, Виктор почувствовал странную боль, ранящую и обжигающую. Глубокая, незаживающая рана в его душе закровоточила. Он понял, что уже никогда не сможет жить так, как прежде. В машине противно пахло бензином. Его укачало, он задыхался от слёз. Он недоумевал, почему всё так странно получается, отчего иногда любишь кого-то так сильно, что теряешь рассудок и хочешь убить? Вот бы прожить тот день заново. Не только день — всю жизнь. Неопознанный женский труп без головы и ног, выловленный из Волги пару месяцев назад, был захоронен под именем Арины Викторовны Заварун. Он убедил себя, что она, став рассеянной, попала под машину. Она не придёт больше. Её разорвали бродячие псы, изнасиловал и убил маньяк. Упала в канализационный люк и сломала шею. Просто однажды собрала вещи и ушла в неизвестность. Ускользнула от него… Решила однажды уехать далеко-далеко… Вскрыла вены. Повесилась. Уехала к маме в город с непонятным длинным названием. — Что ты вообще понимаешь в любви, сержант Ивери? Любил ли ты когда-нибудь, товарищ? — он тупо уставился в темноту в состоянии тягостной, дикой тоски. У Ивери было беспомощное и красивое лицо ребенка. Он ничего не отвечал. Виктор встряхнул головой. Видение не исчезло. Неожиданно что-то первобытное внутри подсказало ему поднять голову. Он почувствовал на себе взгляд чужих, любопытных глаз. Задрав голову, он без проблем нашел среди сотен окон то самое. Окно его квартиры. Невнятный силуэт, прильнувший к оконному стеклу, тут же отпрянул. Виктор покинул двор и ушёл в никуда.