о цветах, любви и признаниях

салазар никогда не любил цветы. нет, не так. скорее, не видел в них смысла. не понимал, почему для многих цветы — что-то невероятно возвышенное, романтическое. не понимал, отчего многие так пекутся, скрупулезно подбирая особые сочетания разных видов цветов, комбинируя их в особые, замысловатые послания. цветы умирают — умирают завидно быстро, буквально спустя пару дней они уже рассыпаются от одного прикосновения. увядают, и больше не радуют взор — идут на помойку без тени сожаления, как только они теряют свою привлекательность. конечно, было много способов сохранить эти хрупкие создания, продлить им их недолгую жизнь, позволить ярким бутонам цвести чуть больше, чуть дольше, чем им было отведено природой. но это все было слишком затратно — постоянно поддерживать магический фон для какого-то букета, слишком муторно, слишком… салазар не любил астры. он мог сказать это точно, без сомнений. один взгляд на мягкие бутоны изящных растений пробуждали что-то старое в углу сознания, заставляли воспоминания то и дело мельтешить, путаться, мешаться. заставляли вспоминать белые струящиеся локоны, и букет таких же белых астр в аккуратных ладонях. её любимые цветы. ради нее салазар был готов пересмотреть свои взгляды, честно пытался найти что-то совершенное в них, хотя мужчина явно не был эстетом — это было для него в какой-то мере чуждо, непонятно. для человека, который привык действовать логично и рационально — эстетика отходила даже не на второй, а на десятый план. но ради неё, салазар был готов полюбить цветы, был готов понять ее и разделить ее восхищение. и, как бы ни старался, не мог забыть ее. не мог оставить в прошлом, не мог отпустить, и каждый раз сердце болезненно сжималось тисками при любом малейшем напоминании о той, кто когда-то заставляла его жить. поэтому, когда он видит на своей ладони окровавленные лепестки астры, — он был уверен, что это она с одного беглого взгляда на хрупкие создания, слишком хорошо запомнил — ему кажется, что судьба над ним неудачно пошутила. видимо, если бог и существует (что салазар все еще отрицает), то это именно он затеял подобное представление. будто глумится над ним, напоминая о роковой ошибке прошлого. после кассиопеи салазар поклялся не привязываться, больше не подставлять себя. привязанность — это опасно. когда ты привязан, ты бессилен, если вдруг об этом узнают враги. враги не пожалеют невинного человека, который будет страдать по твоей вине — из-за того что ты позволил себе это чувство. поэтому салазар зарекся больше этого не делать — он не хотел ранить ни себя, ни других, которых он вовлечет в это. но чувства — это странная переменная, которая не поддавалась клятвам даже самых холодных воинов. чувства не контролировались, вспыхивали неожиданно и заполняли собой все, не давая никаких предупреждений. как вихрь, путают, заставляют оставаться в тихой растерянности. чувства не подчинялись рациональности и логике, не подчинялись и правилам самого салазара. и, как назло, вдруг раздражающий, слишком яркий, слишком наглый эльф стал источником этих трепещущих чувств, переворачивающих все внутри с ног на голову, заставляющих сердце трепетать в необъяснимом восторге каждый раз, когда он видит проходящего мимо профессора огня. это сбивает с толку, заставляет остановиться и задуматься — они только и делали, что цапались по мелочам — что удивительно для обыденно спокойного воздушника. а может, это салазару и нужно было, чтобы разбавить спокойные дни, которые тянулись слишком медленно для того, кто привык к постоянным битвам? как бы то ни было — салазар продолжает смотреть на белые лепестки, запачканные кровью. выглядит слишком неестественно, отталкивающе, хочется вытереть алые пятна, отбелить их до идеального состояния. они будто всем своим видом смеются, так и кричат «посмотри, идиот, ты снова наступаешь на эти грабли!». будто кричат, что все его обещания и клятвы ничтожны, не стоят внимания, так легко перечеркивают всю боль, которую он причинил и испытал, заставляя снова окунуться с головой в этот круговорот. мужчина сжимает руку в кулак до боли, и лепестки трещат, ломаются и рассыпаются внутри, и ему кажется, будто он сейчас снова зайдется в приступе удушающего кашля, чувствует, как шелковистые лепестки внутри слегка щекочут легкие — практически незаметно, кажется, совершенно незначительно — бутоны еще не успели прорасти достаточно, еще не успели оплести его изнутри полностью, чтобы доставлять сильный дискомфорт. подобная болезнь всегда казалась ему мифом, выдумкой, сладкой легендой, которую обычно рассказывают дети друг-другу по ночам в тесном кругу. да разве может какая-то болезнь считывать эмоции, которые иногда даже для самих людей остаются загадкой, разве может реагировать на что-то такое непостижимое, странное и необъяснимое, как любовь? разве может из-за этого внутри человека прорастать буквальная клумба? это слишком нелогично, странно даже для их мира, в котором чудеса были обыденностью. оказалось, может — не миф, не какой-то рассказ случайного зеваки, а суровая действительность, внезапно обрушившаяся на воина, будто ему и так недостаточно того, что он уже прожил. все началось с простого кашля — «простуда», как ему казалось, в конце концов, даже он может подхватить простенькую болезнь время от времени. «простуда» перешла в более сильные приступы кашля, и он все еще игнорировал ее. бывает — говорил, — наверное, из-за стресса. а сейчас вместе с удушающим кашлем вышли бархатные лепестки астры и кровь. и, кажется, на этом этапе уже невозможно игнорировать такое, стоит что-то предпринять, побеспокоиться о своем собственном здоровье. салазар разжимает ладонь, и смотрит на остатки от лепестков, которые через секунду смахивает с руки и провожает взглядом, когда те оседают на пол. дер’анскульд не собирался снова подставляться, а тем более подставлять кого-то еще. чувства должны уйти также быстро и внезапно, как и вспыхнули, не оставляя и следа после себя — по крайней мере, он на это надеялся. и поэтому решает в очередной раз проигнорировать их, даже когда только-только проросшие бутоны внутри трепещут в несогласии.

.•° ✿ °•.

но болезнь не жалела, не отступала. у болезни в принципе не может быть какой-то жалости, сочувствия. желания салазара, попытки отказаться от собственных чувств — делали только хуже, заставляли стебли цветов впиваться в легкие, сжимать их, прорастать еще больше. каждое показательное игнорирование сопровождалось ноющей болью в груди и недовольным содроганием бутонов астр, каждый язвительный или саркастичный комментарий в сторону эльфа отдавался ядом, отравляющим изнутри, вызывая желание согнуться в очередном приступе удушья. но это ничего. это — всего лишь цветочки, в буквальном смысле этого слова. салазар переживал и что-то более болезненное, страшное, заставляющее действительно задаться вопросом, выживет ли он после этого. и цветы, оплетающие его изнутри, не волновали его — или он предпочитал думать, что не волнуют. продолжал жить обычной жизнью, и словом не обмолвился об этом совершенно никому, продолжает прятать приступы кашля и выходящие с ним лепестки — количество которых росло в геометрической прогрессии, и, казалось, будто скоро смогут заполнить всю поверхность пола в комнате салазара, если бы он не стал старательно убирать их каждый раз — слишком бережно прикасается к хрупким лепесткам, боясь разрушить их от одного неосторожного касания своих грубых рук. жизнь шла дальше — и вместе с этим состояние профессора заметно ухудшалось, хоть он и продолжал не подавать совершенно никакого вида. — на этом все. не забудьте подготовить домашнее задание к следующему уроку. — он слегка взмахивает рукой, распуская студентов, так и желающих сбежать с урока истории побыстрее, и снова заходится в глухом кашле, прикрыв рот рукой. подобное остается незамеченным, все заняты сбором вещей, в классе стоит гул восторженных детей, а горло салазара саднит настолько, что кажется, будто в следующий раз ему будет сложно даже сказать что-нибудь. словно острые иглы, хотя, скорее — шипы, которые впиваются в каждую клеточку тела. после приступов больно было даже дышать, и игнорировать подобное было тяжело. он украдкой глядит на руку, на которой уже красовались привычные лепестки и кровь, и также незаметно накладывает на них иллюзию, скрывая от чужих и своих глаз, предпочитая забыть. — профессор?.. — к нему подходит один из студентов, неловко переминаясь с лапы на лапу, прижимая рыжие, пушистые уши к голове, заставляя их сливаться с взъерошенной копной волос, и слегка взволнованно покачивает хвостами. рубин смотрит исподлобья, будто сомневаясь, стоило ему начинать или нет, но все же со вздохом продолжает. — вы в порядке? кажется, вы заболели, — и выпрямляется. салазар смеряет его нечитаемым взглядом, поджимая губы. ру был слишком внимательным, особенно к тем, о ком он мог беспокоиться, и конечно он заметил это. впрочем, если обращать внимание, то трудно было не заметить постоянные приступы кашля, и из-за этого у салазара появляются сомнения. даже студенты начинают замечать, что что-то не так, а болезнь и не думает останавливаться, а наоборот, будто только дразнит мужчину, разрастаясь и оплетая изнутри. — всего простуда, мистер каллисто, — все-таки отвечает он спустя пару секунд. голос выходит хриплым и сиплым, а боль в горле отзывается новым приступом, который мужчина снова умело игнорирует. кажется, скоро это войдет в привычку. — может, вам стоит отдохнуть? — рубин слегка склоняет голову набок, а уши встрепенулись, слегка поднимаясь и дергаясь от каждого звука. зрачки обеспокоенно расширены, и лис слегка сводит брови к переносице, отчего салазар испускает тихий вздох. — все в порядке, благодарю вас за заботу. — мужчина кивает, как бы подтверждая свои слова, но это не производит какого-то впечатления на кицуне, который лишь насупился после этих слов. — если я возьму перерыв, то кто вас будет мучать с историей? — и вскидывает бровь, даже не шутя. ответ напрашивался сам собой, и ру беспечно смеется, наконец возвращая привычную улыбку на лицо, и, кажется, расслабляется, радостно взмахивая хвостами. ру посмеивается, а салазар сжимает руки за спиной до боли, когда парень тоже выходит за всеми остальными из кабинета с коротким «хорошо, профессор, тогда поправляйтесь скорее!». он провожает его взглядом, и грузно опускается в свое кресло, снова заходясь в приступе кашля. кровь медленно стекает по подбородку, капает на черный плащ и пачкает руки, а от очередных белых лепестков уже болели глаза. игнорировать становилось тяжелее с каждым днем.

.•° ✿ °•.

— тебе нужно ему сказать! — по тихому кабинету проносится панический вскрик эвелины, отражающийся от стен и заставляющий салазара потереть виски, морщась. голова откровенно кружилась, а зелья, которые немного приостанавливали рост цветов внутри, уже давно начали терять свое действие. эвелина рано или поздно должна была узнать, это было слишком очевидно, и мужчина знал, что все выйдет в примерно такую же ситуацию. — салазар! — она хватает его за руку, испачканную в крови. по столу хаотично разбросаны уже даже не лепестки — целые бутоны, которые он начал откашливать. помятые, все еще оскверненные темно-красной кровью, которая пропитала их почти полностью. эвелина переходит на фамильярность, не беспокоится о назойливых формальностях, и салазару тоже становится на них плевать. он практически не слушает ее, голова болит нещадно от одного взгляда на цветы, дышать больно, как никогда, и дыхание срывается с губ редкими рваными вздохами и выдохами, после которых тот снова закашливается, харкается очередной порцией крови и цветов. легкие оплетает, а сердце бешено колотится в груди, и мужчина, как бы он того не хотел, не может сказать, что все нормально. хотя бы потому, что говорить теперь стало невыносимо. голос стал совсем слабым, сиплым и будто выдавливаем через силу. он поднимает взгляд. сначала на дрожащие аккуратные руки девушки, она откровенно паниковала. они пачкались от крови салазара, когда она доверительно, успокаивающе сжимает его руку, и он поднимает взгляд на ее обеспокоенное лицо. — салазар, послушай. ты ведь умрешь. — не умру, — упрямо возражает полушепотом — язык заплетается, слова даются ему с трудом, и тут же чуть ли не сгибается от боли, а цветы внутри сжимают легкие сильнее, тисками сдавливая их. очередной бутон подходит к горлу, салазар откашливает его в руку и тут же сжимает в ней же, разрушая в труху. эва поджимает губы с громким вздохом. — умрешь! ты не видишь?! — панически, практически истерически продолжает, продолжая держать мужчину за одну руку. за время совместной работы она конечно привязалась к, казалось, неприступному воздушнику. и не выдерживает смотреть на это — не выдерживает наблюдать за тем, как тот мучается из-за собственной упрямости, слепой уверенности, что с ним все будет в порядке и что он переживет и это. она делает судорожный вдох, прежде чем продолжить — просто признайся ему, салазар, иначе ты… ты… — она тихо всхлипывает, а плечи мелко дрожат. она сразу поняла, с кем связаны страдания воина, сразу понимает, и, кажется, уже давно все это поняли, кроме самого ноэля. впрочем, салазар старался, чтобы ноэль и так замечал как можно меньше. — и что? — салазар кидает острый взгляд на девушку, подавляя кашель, игнорируя шелест бутонов, подходящих к горлу. — я признаюсь, и когда он меня отвергнет, точно умру. к этому стоит стремиться? — каждая встреча с ноэлем отдавалась мучительной болью внутри, цветы тянулись к нему, вспыхивали и зацветали, стоило салазару увидеть эльфа, будто рвались к нему, и приступы учащались, как только тот подходил чуть ближе. руки тряслись, сердце бешено колотилось, а в голове кружилась лишь одна мысль — как избавиться от этой невыносимой боли. и салазар просто решил избегать его, избегать слишком старательно, аккуратно, практически незаметно. просто-напросто прятался в тенях каждый раз, наивно полагая, что может тогда ему станет легче, и в очередной раз игнорирует недовольный трепет цветов, которые только жаждали встречи с эльфом, удушающий его. — т-ты… — эвелина смотрит на него с нечитаемым взглядом, и после опускает голову. коричневые пряди падают на плечи, слегка скрывают лицо, и салазар почти уверен, что в глазах девушки застыли слезы. он аккуратно сжимает ее руки в ответ, и она снова поднимает взгляд. — ты идиот. прошу, попробуй. салазар, — она произносит его имя шепотом, будто умоляет, ставит образную точку на их безрезультатном споре. — … я постараюсь, — в итоге нехотя соглашается, и оба знают — это наглая ложь, чтобы хоть как-то успокоить девушку. оба знают, что салазар не решится на подобное, и что, кажется, он просто смирился с насмешницей-судьбой. но ни один из них не говорит больше ничего, оставаясь в оглушающей тишине. белые цветы становятся настоящим проклятием.

.•° ✿ °•.

дверь в кабинет салазара с грохотом распахивается, и в нее влетает буквальный ураганчик в виде ноэля. салазар не успевает захлопнуть дверь, выставить нарушителя спокойствия наружу — да и просто не может. сил не оставалось практически ни на что, что уж говорить о магии. он даже не успевает ничего сказать, впрочем, не особо способен на это — мужчина чувствует, как цветы вновь заполняют горло, вызывая желание снова откашлять их, но держится, не выдавая свое состояние никакой реакцией. — салазар, что происходит? — требовательно спрашивает эльф, подходя ближе и со стуком хлопая ладонями по столу, опираясь на него и требовательно уставившись на воздушника. а он продолжает молчать, чувствуя, как шипы впиваются в горло, лишь вскидывая бровь, благо, это было неудивительно, и ноэль даже не обращает внимание на подобную реакцию со стороны воина. — сначала ты откровенно начинаешь игнорировать меня, нет, конечно, ты и раньше это делал, но я думал мы уже перешли такое, а потом и вовсе меня избегаешь на протяжении бог знает какого времени! — салазар морщится от возмущенной тирады, складывая руки на груди в защитном жесте, откидываясь на спинку стула. — и теперь закрываешься в кабинете, вообще не вылезая отсюда! эвелина говорила, что ты болен, но что… — эльф осекается, резко выпрямляясь, отводя взгляд. — нет, конечно, я не беспокоюсь, н-но все же! — на выдохе будто бы оправдывается за непонятно что, а после снова возвращает острый взгляд на салазара, который все так же молчал. — да ты!.. опять молчишь, снова! да что не так на этот раз? — и снова опирается на стол, склоняясь ближе, давая понять, что разговора избежать не получится, как бы ни хотелось. — ноэль, я… — вдруг переходит на непривычную фамильярность, которую ранее не приветствовал, однако не может связать даже двух слов, и снова заходится в приступе кашля. грудную клетку раздирает от раздражающих бутонов, и они с легкостью выходят наружу, лепестки рассыпаются по столу и коленям салазара, и он совсем не замечает, как эльф резко сокращает расстояние и подбегает к нему со стороны, хватая за плечо и сжимая в паническом жесте, не зная как помочь, что ему сделать в такой ситуации, которой он точно не ожидал. ожидал всего, что угодно, даже банального, был готов смириться с тем, что салазар снова выставит его за дверь, но то, что он буквально начнет задыхаться от цветов — точно нет. салазар не слышит, как ноэль что-то говорит, в ушах бешено стучит сердце, которое кажется, также сжимали до боли, чуть не раздавливая в тисках. — салазар, почему… почему ты не говорил, это… — спустя пару секунд воздушник все же слышит, как ноэль тараторит в панике, сжимая плечо мужчины, слегка придерживая его. напуган так же, как и дер’анскульд, если не больше. — почему ты молчал? идиот! все время молчишь! напыщенный, гордый придурок! — салазару хочется усмехнутся от этих слов, сказать что-нибудь в ответ, как обычно бывает, снова затеять глупый спор, без которых теперь жизнь казалось блеклой и пустой. но не может, он едва ли отходит от приступа, не в силах даже поднять глаза. а ноэль не знает что сказать, не знает, что сделать, чтобы помочь ему. — кто это? давай… давай я помогу, тебе нужно признаться… — шепчет бессильно, и салазар рвано вздыхает, наконец поднимая взгляд, через силу. к горлу подступают бутоны, готовые снова заставить того задыхаться. — я люблю тебя, — вдруг на выдохе произносит он, сам не ожидает от себя такого, и даже астры замирают в трепетном ожидании. замирают, чтобы дождаться ответа от ноэля, чтобы вынести окончательный приговор для салазара. замирают, готовые полностью перекрыть доступ к кислороду, и наконец закончить этот затянувшийся спектакль. ноэль в шоке распахнул глаза, тоже застыв на месте, неверяще уставившись на салазара, а мужчина смотрит из-под полуприкрытых глаз, готовый к тому, что эльф отшатнется от него, оттолкнет, обрубит все пути к спасению. готовый к тому, что его отвергнут, и практически не сожалеет об этом. не сожалеет, потому что наконец нашел в себе силы сказать это. — что… ты… — опешив, повторяет, говоря чуть ли не полушепотом, но не спешит отходить, отпускать его, не спешит оставлять на «растерзание» цветам. ожидание затягивается слишком, с каждой секундой салазар паникует все больше, думает, что, возможно, не стоило говорить, возможно, его бы пронесло, возможно, у него было бы чуть больше времени, если бы он не выпалил это, не подумав. ему хотелось самому отойти, отпрянуть от теплой руки эльфа, но прежде чем салазар успевает сделать это, ноэль вдруг перехватывает лицо мужчины, резко прижимаясь — возможно, даже немного грубо из-за паники — своими губами к чужим, потресканным и грубым, испачканным в крови, размазывая ее еще больше. металлический вкус вскруживает голову, заставляет руки трястись еще больше. подумать только, он только что чуть не потерял его. салазар замирает в шоке, а ноэль вплетает изящные пальцы в волнистые черные волосы, прижимаясь еще ближе, будто салазар сейчас пропадет, исчезнет, как и собирался. цветы, впервые за долгое время, вдруг отступают от горла. вдруг позволяют почувствовать облегчение, оставляя лишь отголоски дискомфорта где-то глубоко внутри, призрачное напоминание о себе. ноэль наконец разрывает неожиданный поцелуй, чтобы податься вперед и заключить мужчину в крепкие объятия, обхватывает его шею руками и с рваным вздохом утыкается носом в изгиб шеи воина. — ты идиот. почему ты не сказал раньше? — но салазар снова не отвечает, и на этот раз ноэль не возмущается по этому поводу. они погружаются в тишину, и салазар аккуратно кладет руки ноэлю на спину, обнимая его в ответ. больше не было невыносимой боли, и он наконец может вдохнуть полными легкими. и теперь белые бутоны астры не кажутся ему отвратительными.