Байки Фредерика Уизли

Когда он заметил их в первый раз, в нем, говоря откровенно, ничего не откликнулось. Он просто не думал, что такое в принципе возможно: прилежная девочка Грейнджер втихаря бегает на ночные свидания со студентом (иностранным к тому же!), который на целых три года старше ее! Фред элементарно не мог уложить это в голове, не веря не то что собственным глазам, а даже Джорджу, до самого утра пытавшемуся ему доказать, что это правда. Во второй раз ему стало противно. Нет, он не застукал их ни за чем, что хоть малость было бы отвратительным, но один лишь перелив ее заливистого смеха — смеха, вызванного не его шуткой, — разбудил в нем что-то… что-то, от чего вдруг затошнило и нестерпимо захотелось врезать этой довольной болгарской роже. Джордж сказал, что это ревность. Тут же захотелось врезать уже ему. В третий раз у Фреда внутри все буквально заклокотало: кто дал дурмстранговцам право приставать к хогвартским девчонкам — к их девчонкам, — а тем более обнимать! Обнимать так нежно и трепетно… Он никогда не считал себя собственником, но черт его побери, стоило только Краму забросить свою мерзкую волосатую ручищу на хрупкие Гермионины плечи, во Фреде словно зверь проснулся, о существовании которого он раньше и не догадывался. Наплевать, ревность не ревность, зависть не зависть — как ни назови, один шут: он впервые в жизни захотел оказаться на чужом месте. Вспышкой проскочила мысль о «возмездии». Он мог бы подшутить над Крамом каким-нибудь стандартным методом а-ля разбавить зельем немоты тыквенный сок в его кубке или поколдовать над его еще новенькой мантией, но-о-о… — К чему размениваться на мелочи, верно? Джордж смотрел так, будто Фред только что сказал ему, что решил пойти по Персиным бюрократическим стопам. — Послушай, Фред, я не думаю, что это хорошая идея. — Почему нет? — Фред раздраженно всплеснул руками: уж от кого, а от Джорджа он ожидал безусловной поддержки, а тот вон что! Никакой надежды. — Объясню ему доступным языком. Джордж покачал головой. — В том-то и дело, что твой язык совсем не доступный. Если ему кто и скажет, что это ты сделал, он все равно не поймет. — Да почему? — Потому что никто бы не понял, Фред! Если тебе что-то не нравится, скажи прямо. — Чего? — Глаза округлились в ужасе: эти слова Джордж говорит сейчас? Его Джордж? Пф-ф-ф, нет, клон наверное. — Просто обсуди с ним все. Нормально обсуди, по-человечески. Точно клон. — В каком смысле? — Ну-у-у, — почесал затылок Джордж, — скажи, что она тебе небезразлична и чтобы он не смел ее обижать. И ложных обещаний чтобы не давал — пню понятно, эти, — Джордж указал в сторону трех укутанных в шубы парней, проходивших мимо ниши, в которой они с Фредом сидели, — здесь ненадолго. Фред фыркнул. — Ей пятнадцать, Джордж. — И что? Фред встал со скамейки и, спрятав замерзшие ладони в карманах и неторопливо обойдя колонну, вышел на открытую площадку перед двором. — А то, что о любви до гроба никто речи и не ведет. И потом, даже если он ей что-то там наобещает, она вряд ли ему поверит, сечешь? Она умная девочка и сама способна принимать решения. Джордж позади только закатил глаза. — Не слишком ли ты ее переоцениваешь? — Скорее наоборот. Да и вмешиваться в чужие отношения — верх бестактности. — Ой-ой-ой, как мы заговорили! А помнишь, когда… — Закончить фразу Джорджу помешал разбившийся о его цветастый вязаный матушкой шарф крупный снежок. — Ах ты! Ну держись, братец! Смеясь и попутно зарывая друг друга в снег, они скрылись за пушистыми стройными елями.

***

Конечно Фред слукавил, говоря, что не будет вмешиваться. С другой стороны, как таковым вмешательством это нельзя было назвать, максимум — безобидным советом. Правда, с двойным дном; но ведь понять фокус — задача публики, а не фокусника? — И ты всерьез думаешь, что он на это купится? В расписании стояло еще два урока по Травологии, но Фред и Джордж, не изменяя своим принципам, решили их благополучно прогулять, и вот теперь, внезапно не найдя увлекательного занятия, бесцельно слонялись по школе. Не преминули они и на кухню заглянуть — пакетик еще горячих бисквитов, начиненных всевозможными джемами, да несколько фруктов, любезно отданных голубоглазой эльфийкой Нэлли, отношения с которой у близнецов складывались лучше всего, приятно утяжеляли карманы и повышали настроение. У Фреда, впрочем, оно и без того было выше некуда. — Ку-у-упится, а как же! — закивал он, вгрызаясь в яблоко. — Он кто? Правильно, иностранец! А они со здешней культурой знакомы плохо. Откуда ему знать, как у нас принято ухаживать? — Фигня это все, — махнул рукой Джордж, — он же не простачок какой-то. Помяни мое слово, он в твою бумажку высморкается разве что. А прикинь, если Гермионе покажет? Если вычислят тебя? — Эх, недальновидный ты, Фордж. Вычислить они ничего не смогут, потому что, во-первых, ни одного признака, который им бы подсказал меня, у них нет и не будет, а во-вторых, записка сгорит, как только Крам ее прочитает. Учись, салага. — Фред потрепал Джорджа по волосам и, гордо выпрямив спину, точно пародируя Макгонагалл, добавил: — Пока я жив.

***

В записке, что Фред при помощи смекалки и хитрых уловок подбросил Краму в сумку (которая, на Фредов вкус, была до одури скучной — сшитой из грубой коричневой кожи и оформленная даже чересчур незамысловато: ни тебе молний, ни цепочек, вообще ничего), было лишь несколько кратких предложений, где аноним печатным почерком приоткрывал болгарскому другу завесу тайны о «джентельменских традициях». Джордж, правда, такую идею раскритиковал в пух и прах, заявив, что его «придурковатый брат» пилит сук, на котором сидит. Сам «придурковатый брат» с этим утверждением был в корне не согласен. Да, возможно, выходило несколько глупо, поскольку теми рекомендациями он буквально толкал Гермиону в объятия Крама, когда предполагалось вроде как обратное, однако Фред в своей теории был уверен на все сто и стойко, как кремень, сносил все подколы и издевки, грудой сыпавшиеся на него со стороны сплотившихся неугомонного Джорджа и едва введенного в курс дела Ли. Сомневаться в доверчивости Крама не приходилось: одна милейшая сорока принесла на хвосте, что тот, при всей своей опытности и выработанной спортом внимательности, в незнакомой обстановке становится чуть ли не наивнее малыша Ронни, что с трудом привыкает к новым условиям и что в принципе далек от всего заграничного. Неудивительно, рассуждал Фред, ведь у них и быт, и нравы совершенно другие, отличные от западных. Иронично, но эти бритоголовые суровые болгарские парни, невольно теперь ассоциирующиеся у него только со шкурами да мехами, казались ему — страшно вообразить — консервативнее британцев, хотя «уж в чем-чем, а в этом с нашими попробуй потягаться — тягалку сломаешь». А вот чего действительно Фред боялся, так это Гермионы, или точнее — ее способного к логическому мышлению мозга. В случае если Крам проболтается, ей не составит проблему догадаться (или хотя бы допустить), кто за сей аферой стоит. Разумеется, Фред предусмотрел — по крайней мере, насколько мог судить — все вероятные исходы, рассчитав места, где тонко и грозит порваться, и наперед продумав экстренные меры, какие примет при необходимости срочно залатать брешь. Только он знал и понимал, что Гермиона — дама непредсказуемая, и если сегодня ему повезло, то уже завтра ситуация способна повернуться на сто восемьдесят градусов, а он — найти себя за бортом Гермиониного уважения, не говоря уже о чем-то большем. Пусть у нее и не было бы никаких доказательств, но годы какой-никакой, а все же дружбы дали ей (опустим, что отнюдь не полностью соответствующее реальности) представление о характере близнецов, да и в целом за ней наблюдалась склонность приписывать им любую пакость. Если бы существовали специальные блокноты, куда при каждом удобном случае нужно вносить имена подозрительных или элементарно раздражающих тебя людей, то Гермионин был бы сплошь заполнен «Фредом и Джорджем» и в нем давно бы не осталось пустых строк. Иногда у Фреда складывалось впечатление, что, по ее мнению, в стенах изолированного от внешнего мира замка кроме них с Джорджем нет больше ни единой души, склонной к шалостям и небольшому хаосу. Тем не менее Фред с такими убеждениями смирился и всем сердцем надеялся, что эта ее черта — единственное, что способно поменять ход плана; к горькому своему сожалению, Фред не исключал, что Гермиона может упустить кое-какие детали и расценить все с точностью да наоборот, ответив Краму взаимностью. Но даже тогда шанс на успех у Фреда еще сохранялся. Однако волновался он абсолютно напрасно. Буквально через неделю Джордж рассказал Фреду, что выведал у Джинни кое-что «любопытное о Грейнджер». Надо заметить, именно с ним — с Джорджем — Джинни была близка как ни с кем другим, отчасти потому так легко раскололась. Ну и отчасти потому, что была торжественно, под кодом «совершенно секретно», осведомлена о «некоем заинтересованном в Гермионе друге». Фред был готов поклясться, что Джин-Джин отлично понимала, о ком идет речь. Это его, однако, нисколько не смутило, ибо, по мнению обоих близнецов, стесняться чувств донельзя глупо. А под «любопытным» скрывалось следующее: в последнее время Гермиона активно избегала своего заморского кавалера, стараясь держаться от него подальше во всех подходящих смыслах. Причину такого поведения Джинни не назвала, но для Фреда та была ясна как день — план таки возымел успех. Откровенно говоря, ничего сверхъестественного в нем (почти) не было. Назвавшись добрым приятелем, Фред всего лишь «объяснил» Краму, что в Хогвартсе существуют определенные стандарты конфетно-букетного периода, а в числе прочего — поцелуй на зеркале. Согласно выдуманной Фредом абсурдной легенде, в одном из кабинетов на шестом этаже на полу у трехстворчатого окна можно найти небольшой квадрат, в котором плитка заменена зеркалом. Так вот, среди студентов гуляет слух или, точнее сказать, поверье, что поцелуй на этом зеркале приносит влюбленным удачу и является своеобразным сигналом серьезных романтических намерений; его, по словам Фреда, с нетерпением ожидает в отношениях всякая местная девушка. В чем-то такой ритуал для магов сопоставим с традицией помолвки, разве что с гораздо меньшим коэффициентом значимости. Для убедительности Фред даже подделал и прикрепил к записке кусок статьи об этом необычном артефакте. Ставка, что Крам поведется на столь дикий бред, казалась опрометчивой, но небезнадежной. (Судя по результату, совсем не безнадежной.) Гвоздем же программы выступил тот самый квадрат: уповая на везение, Фред заколдовал зеркало так, чтобы оно в нужный момент продемонстрировало лицу женского пола, то есть Гермионе (и только Гермионе) череду событий, возможно предстоящих ей в будущем, а именно — крупную ссору с Крамом и утешение в руках другого неизвестного юноши. Так Фред хотел лишь подсказать Гермионе, что Крам — вовсе не тот, кто ей нужен на самом деле. Она, не верящая в прорицания, запросто могла бы забить на мнение какого-то там куска стекла, но Фред надеялся, что в ее девичьем сердце все же найдется место для сказки о прекрасном принце (а еще — что она испугается и, как леди скрытная, о случившемся смолчит). Тем более, что их самих буквально пронизывала магия. В итоге он добился, чего хотел: дорога к ней теперь была свободна. Пора действовать по-взрослому.