Стеклянные слёзы

Валсиана управляет своим заведением уже двадцать лет. Её руки увиты мозолями, а лицо расписано слоем морщин, но хватка всё ещё крепка, и горе тем, кто подвернётся под её тяжёлую руку. У неё никогда не было помощников, и всё, что вокруг неё, результат собственного труда, заслуга перед самою собой. Она построила это дело так же, как некогда Дедал возвёл великий лабиринт для великого монстра. Но есть ли в действительности монстр, заточённый в коридорах вещей, или он остался человеком, которым когда-то был? Истории расходятся во мнениях и трактовке событий, но в конце концов каждой знаком эпос про мастера-творца, создающего проблемы их же решением. И если смерть есть новая жизнь, то стоит ли умирать только чтобы восстать из пепла? Валсиана не убивала никого для достижения своей благой цели. Впрочем, будучи Дедалом, она могла занять и роль Минотавра, а впоследствии — Тесея. И только Ариадна, чья золотая нить давно истлела, пострадала в этой истории, и плачет до сих пор стеклянными слезами в глубине лабиринта, где искала счастье, но встретила лишь погибель. Золотой проволокой в доме Валсианы увиты витражи так же, как её собственное лицо следами прошедших лет. В некоторых из них нет ничего, кроме тепла пламени, в других рассказана история рассечения Солнца-в-Великолепии на его осколки, которые можно скрепить, но из которых нельзя сделать то, что было. Ночами Мениската сияет в окне, окрашивая огонь в перламутр, и блеск его совершенен, кроме одной детали. Валсиана не любит несовершенства. Когда-то ей снилась Горящая Женщина, что обращала своих последователей в пепел, необходимый для подпитки огня. Редкие люди это переживали по-своему, превращаясь в нечто новое и неуязвимое. Возможно, Валсиана тоже сгорела в одном из своих снов, получив нечеловеческую силу, но вместе с тем ужасающее смирение с её природой. Молот, обрушенный на наковальню, скорее расколется сам, чем уничтожит то, что застыло между. Стекло, надувшись пузырьком на кончике трубки, лопнет беззвучно, застыв брызгами слёз на стенах мастерской. Находиться с ней рядом опасно так же, как прыгнуть в горнило в надежде, что огонь окажется преображением, а не горячим, но печальным концом. Впрочем, довольно многим известна история Общества Благого Начинания, и мало кто решается проверять на себе, горят ли люди так же, как сжигаемые сами собою книги. В одной из притч, которые Валсиана читала перед сном, рассказывается о жреце, воздвигшем алтарь из стали и стекла для некоего божества, но в конечном итоге нашедшем новое божество внутри алтаря. У неё есть и иная трактовка, повествующая о паломнике, который воздвиг ворота из янтаря и орихалка, но понял, что его место — по эту сторону. Есть мечты, которым стоит оставаться мечтами, и есть люди, которым нужна сама идея, которую можно во что-то заключить, чтобы затем выразить. Выжженные временем чувства питают своим пеплом силу, и Валсиана продолжает свой труд, будто заводной механизм, лишь изредка допуская чисто человеческие ошибки. При достаточно сильном аппетите можно поглотить даже несъедобное, но необходимое. Не во всех историях амброзия была чем-то божественно вкусным, и в какой-то момент у Ахилла сгорели губы. На самом деле есть амброзию определённо не стоило, и первоначально применение у неё было совершенно другое, но люди пересказали всё на свой лад, даже заменив огонь водой, чтобы найти спасение. Валсиана была склонна думать, что на самом деле Ахилл пел оды железу и пламени, и за это был убит в нескольких шагах до своего полного преображения. Она никогда не стремилась пойти по его уязвимым стопам, но ей было знакомо это ощущение невероятной силы, в которой запрятан крошечный изъян. Если Ахилла в детстве не смогли переплавить в печи в нового человека, то Валсиана не смогла создать из себя что-то идеально рабочее. Она всё думала о Менискате, что от рождения получила трещину, свой собственный изъян, но продолжала сиять из неподвластных ей зеркал и покорного лунного света. Валсиана сияла из своей мастерской, сматывая орихалк в катушку. Для героев слишком поздно, лабиринт непроходим, и даже его создатель не знает, что находится в самом сердце. Мечты об идеальном городе забыты, возможное отделено от реального тонким витражным стеклом, смотрящим в обе стороны, как Янус, не имеющий второго имени, потому что несмотря ни на что един. Некогда человек построил лабиринт, чтобы заточить в нём монстра. Валсиана была и его матерью, и им самим, и той, кто не проливала слёз от утраты. За двадцатью годами пришёл двадцать первый, за ним придёт и двадцать второй, и так далее, пока руки ещё помнят силу, а голова — различные притчи о том, что ни одна из вещей не пригодится по ту сторону, кроме двух собственноручно отчеканенных монет. Никто не придёт в лабиринт, никто не обнаружит пустоту в его сердце, и не увидит хрустальных слёз, застывших стеклом на стенах. Валсиана напоминала машину, но всё ещё была человеком, способным на чисто человеческие ошибки. Ариадна плакала в лабиринте стеклянными слезами, собирая из них и золотого мотка витраж.