О трауре и белом поясе

Чхон Мён знает, что не должен этого делать, что это вызовет много вопросов, на которые он не готов и не будет отвечать, но… как только он сменил безлико-серую ленту в своих волосах на тёмно-зелёную, он понял, что этого недостаточно. Он не скорбел. Ни сразу с тех, как оказался здесь, с тех пор, как проснулся от удара нищего по голове, с тех пор, как встречал красный рассвет в одиночестве посреди мертвецов тех, кого любил. Он не позволял себе этого, ведь если он начнёт, то не сможет остановиться. Сахёнг. Он остановил это, остановил самого себя, своё сердце, свои эмоции, оставил это так далеко, как мог, потому что он больше не Святой Меч Цветущей Сливы, и ему не по кому горевать в этой жизни. И если он всё сделает правильно, то никогда и не придётся. Потом; потом, когда это закончится; потом, когда секта будет стоять твёрдо без его помощи, а дети отпустят его руку — потом Чхон Мён… …сможет увидеть их. Но, конечно, сопляку просто стоило вмешаться в его планы и всё испортить; он почти слышит голос Тан Бо, который говорит ему, что он губит себя; вечно-заботливый врач, который вправляет кости без предупреждений и лечит тебя, когда ты этого не хочешь. Тан Бо был бы в ярости, если бы узнал, как он справляется этим, а джанмун-сахёнг сделал бы то лицо, полное грусти, от чего ему хочется извиниться за всё и сразу, а Чхон Чин бы назвал его идиотом пятью разными способами, а его саго бы обняли его и сказали, что он берёт на себя слишком многое, а его саджэ… Чхон Мён зажимает себе рот рукой и старается дышать, падая перед зеркалом посреди ночи, в поместье Тан, так тихо, как может, давясь и давясь тем, что он предпочёл отложить. Он не может сорваться, не здесь, не сейчас, нет. Ночь укрывает его от посторонних глаз ровно настолько, насколько может, и ему нужно научиться заново дышать, потому что он не может остановить слёзы, не может перестать вспоминать, не может не думать о том, что оставил там, всего два года назад, как много он потерял в одночасье, как много он оставил, не имея возможности вернуться, и… Чхон Мён не скорбел; ни разу с тех пор, как оставил тело Тан Бо на поле боя и вернул его семье только кинжалы; и это было ужасно, он не помнит ничего в тот месяц, кроме сахёнга и его тёплых, всегда надёжных, рук. Но теперь у него нет и этого, верно? Чхон Мён едва не смеётся и старается задушить это сильнее, чем рыдания; это слишком неправильный смешок; даже для него. Ночь помогает ему не так долго, как бы ему хотелось, когда он едва собирает себя, не смотрясь в зеркало и тихо выходя из комнаты, из здания, из резиденции с первыми лучами солнца ему в спину. Он находит текстильный магазин, едва открывшийся, и пожилая женщина смотрит на него лишь один раз, чтобы протянуть ему то, ради чего он пришел, не произнося ни слова; она отказывается от денег, когда он тянется за ними; женщина добра и помогает ему: поправляя его смятую одежду, разглаживая, меняя простой чёрный пояс на идеально-белый, болезненно выделяющийся на его форме; походящий ему, как ничто другое. Он проводит шершавыми пальцами по плотной ткани, приятной и явно дорогой, когда он завязывает красно-сливовую бечёвку вокруг пояса, когда зелёная лента двигается от ветра на краю его зрения. Да, теперь это кажется правильным.

Даже если он не сможет объяснить этого ни своим детям, ни старейшинам в секте, ни кому-либо — что-то внутри него становится на своё место.