Костер.

      Доктор Рацио — изящество во плоти.       Бледные руки, тонкие пальцы, зацелованные донельзя сегодняшним вечером. Стройный торс, мягкие черты лица, холеная кожа.       Яркие глаза, переливающиеся янтарем, глядящие из-под ресниц расфокусированно. Дыхание учащается, стоит задеть губами шею — удивительно чувствительную.       Красноватый свет от огня играет на его лице, а в волосах запутались упавшие листья.       Доктор Рацио великолепен.       Да, действительно, так все скажут — умный и талантливый, спокойный, со всеми дружелюбный, харизматичный человек. Но, пожалуй, только здесь, лёжа в объятиях благородного рыцаря, он может стать беспощадным. Только когда Аргенти, прижимаемый руками, касается его ключиц, когда зарывается пальцами в длинные алые, похожие на распустившуюся розу, волосы, чтобы спутать их.       Беспощадный доктор Рацио звучит так же прекрасный доктор Рацио.       Температура между ними повышается, но совсем не от огня. Из-за разгоряченных вздохов Рацио, Аргенти совсем теряется; он сыплет комплиментами, потому что знает: доктор их любит.       Какой гениальный человек, однажды поддавшийся страсти совершений открытий, не любит комплименты? Это закономерность, это аксиома. И доктор Рацио, натура с выраженным интеллектом, плыл от теплых слов.       Его защита разбивалась на тысячу осколков, едва Аргенти медленными движениями спускался ниже, нежно доводил до исступления, ласково проводил широкими ладонями по рельефу мышц.       Слова сплелись в единый звук, а все чувства стали счастьем.       Туманный взор неумолимо останавливался на Аргенти; казалось, он способен был на всё, но безжалостно медлил, и Рацио на выдохе произнес:       — Ну же.       Большего, вероятно, и не нужно: Аргенти без малейших колебаний расстягнул ремень и продолжил. О, несчастные смертные, не видящие того, что узрел Рацио!       В один момент исчезли все звуки. Стихло пение птиц, пропал треск веток в костре, и пространство наполнилось приглушенным стоном. Аргенти поднял взгляд лишь для того, чтобы лицезреть прелесть румяных щек, прижатую ко рту кисть, смятую к черту одежду.       Аргенти взял больше, и Рацио выгнул спину, рвано задышал. И приказал — никак иначе — продолжить.       От свирепого поклонения рыцаря этому человеку застилало дымкой мозг. Стоило лишь надавить, и по швам пойдут все правила, что Рацио устанавливал для себя как любой прагматик. Вот, что заставляло продолжить. Как он плавится не от огня, как открывается, как позволяет смотреть на себя с обожанием и беззаветной преданностью.       Рацио вновь вплетает свои пальцы в волосы Аргенти, потный от жара до такой степени, что собственные локоны прилипают ко лбу. Чуть натягивает; рыцарь разрешает задать темп, в меру жесткий, совращающий любой любовный момент. В янтарных очах — похоть.       Ни единому человеку нельзя такое видеть, потому что никто не достоин. Лишь Аргенти с его бледно-зелеными томными глазами и восхитительным, черт возьми, ртом.       Когда это началось? С какого милого взгляда, ласкового слова? Когда, возможно, в неясном порыве Рацио поправил выпавшую из идеальной прически красную прядь. Или когда он не заметил ступенек, и сильная рука обвила его торс и удержала от падения. В любом случае, множество моментов постепенно приближало их к законному эпилогу. Хватка на волосах сжалась, когда Рацио потерялся в ощущениях, затем ослабла; и он окончательно разомлел, теряя силы и заваливаясь окончательно на спину. Достиг разрядки, желанной и трепетной.       Он лишь заметил, как Аргенти приземлился рядом, прижался к разгоряченному телу и укрыл их покрывалом, а затем, глядя в чернеющее темное небо, усыпанное блеклыми звездами, прошептал:       — Я люблю Вас, Рацио.