Лилии и мрамор

На улице ночная тишина, как и в квартире, не шумят ни листья, ни чайник, стоящий у плиты. Могильная безжизненность. Домой Юнги не вернулся. Разорвав последний листок с набросками рассказа, он бросил его на пол и ушёл за курткой. Нет никакого желания оставаться в звенящей тишине этой квартире, пропахшей сигаретным дымом. Юнги часто курил за работой и не всегда находил в себе силы выйти на балкон. В этот вечер он также не пошёл туда, ушёл сразу на улицу, не взяв даже зажигалки. Как-то не хотелось. Ничего не хотелось в этот день, ни есть, ни спать, ни писать, ни даже сигарет. Одного он желал бессознательно- избавиться от возможности мыслить, чтобы больше не поддаваться голосам в голове, заставивших начать писательскую деятельность. Слишком много он думает и сам от этого страдает, не спит ночами, смотря в потолок, освещённый лунным светом, и видит там другого человека, пишет про себя его историю, мечты, мысли, его мир, а после переносит в текст всё то, что вмещает в своём разуме. Только буквы бесчувственны, они созданы для людей безразличных, а увлечённым не подходят. Среди них теряется смысл, идея, всё то, что было у Юнги в голове. И сам он теряется. А потому бросает и уход в ночь. Там, где правят звёзды, а не мысль, можно немного расслабиться, отвлечься от мира в своей голове и начать жить в этом, реальном, над которым холодной бездной расспростёрлось бесконечное небо. Ветер несильно шевелит спящие листья, убаюкивая их тихой песней. Юнги идёт по городку, провожая глазами редкие машины. Дома, дома, дома. Многие окна ещё горят, но он смотрит не в них, а в те, что потухли. Там нет мыслей, люди уже спят, и Юнги завидует, представив, как было бы хорошо сейчас заснуть. Хоть прямо здесь, посреди тротуара. Хоть навсегда. Прикрыв глаза, он чувствует, что наконец смог стать реальным, что не делает всё попривычке, а думает. Думает о настоящем, не о несуществующем. И спотыкается. Местные тротуары не позволяют задумываться надолго, не то сломаешь нос и придётся идти в больницу, а там опять будет время думать. И ты снова позволишь мысли победить реальность. Это извечная проблема Юнги, но он провозгласил себя безвольным и не собирается ничего менять. Идёт под фонарями, пиная камушки, и не задумывается ни о чём. Только звёзды, он и город, совершенно равнодушный. Фонари сменяют один другого, проезжают машины, засвечивая глаза фарами, а в голове всё таже умиротворяющая пустота, о которой Юнги мечтал несколько дней. Впереди только тротуар, понятный до невозможности, без лишних поворотов, а здесь только Юнги, лишившийся на миг противоречий. Он не знает, куда идёт, но уверен в пути, потому что тот известен и это внезапно окрыляет, даря уверенность. Вот бы и жизнь стала так понятна, как этот тротуар, по которому он гуляет ночами. Фонари светят ярко, блестя лучами на дороге и Юнги не замечает, как небо темнеет, а после луна застилается облаками. Он идёт и идёт неспешной походкой, минуя дома, магазины, автобусные остановки и клумбы. Взгляд не цепляется ни за что, мысль не останавливается ни на чём и Юнги парит между двух миров- реальным и созданным им. Воздух приятно холодит щёки, не позволяя перешагнуть границу меж мирами, оставляя в реальности. И Мин вовсе не против, он за этим и вышел из своей обители одиночества. Листочки, брошеные на пол, тому доказательство. Устал он. Устал писать, но и не писать не может, потому что не знает вовсе, как жить без сюжетов записанных. Когда придёт конец этому непонятному состоянию- неизвестно, потому что сейчас приходит конец только городу. Заканчиваются многоэтажки, тротуар поворачивает куда-то в сторону и Юнги идёт по дороге, потому что возвращаться уж совсем не хочется. Он не знает, как долго будет так идти и как долго уже идёт, только гонится за простым чувством спокойствия. Шаг за шагом. Бездумное движение. Он устал видеть во всё смысл и только теперь даёт себе отдохнуть. Ничего не видит, кроме темноты неба и света фонарей, не анализирует мелочей, не замечает людей. Холод обнимает со всех сторон, запуская ледяные руки под растегнутую куртку, но он её не застёгивает, потому что не чувствует. Без разницы что и где, здесь он один, наедине с темнотой и звёздами, что прячутся за облаками, застилающими дымкой небо. Он тонет в бесконечности и бескрайности, не чувствуя границ между реальностью и выдумкой, находя наконец тот самый баланс. Сделать бы здесь тот самый последний вдох, чтобы не возвращаться в мир людей. Пешеходов в этой части города нет, машины тоже нечастые, фонарей меньше, Юнги доходит до кладбища. Как же долго он идёт, что успел добраться сюда. Поворачивать назад всё так же не хочется и Юнги входит в арку неохраняемого кладбища, которое сейчас почему-то совсем не пугает. Он идёт протоптаной дорожкой меж могил, но в темноте не может увидеть ни лиц, ни имён похороненых. Он идёт дальше и дальше, шурша листьями под ногами, оглядывая могильные камни, что в темноте единственные различимы. В конце дорожки стоит фонарь и Юнги направляется туда, подумав на мгновение, что никогда бы не предвидел, что писательство приведёт его на кладбище. Но здесь так тихо и спокойно, что он начинает чувствовать, что нашёл наконец своё место, как будто сам наполовину покойник. В углу надгробная плита из белого мрамора и рядом куст лилий, начавших вянуть от холода. Конец сентября оказался холодным и некоторые лепестки уже замёрзли, осыпавшись рядом. Бугорок земли, под которым покоится кто-то, плотно укрыли листья и сверху, у самой фотографии, посыпались белые лепестки. Юнги читает имя: «Пак Чимин». Считает года жизни, всего двадцать семь получается. Смотрит на фотографию, и сердце от печали колет. Парень улыбается, одетый в белую блузку, открывающую вид на острые ключицы и изящную шею. Юнги вдруг думает, что он был танцором, потому что такая шея может быть только у них. Фото нечёткое и плохо видное, но ему думается, что парень сам похож на эти лилии, растущие рядом. Возможно, это были его любимые цветы. Но всё любимое нас убивает, как и писательский талант Юнги, как и любимые лилии Чимина. Мин не может удержаться и рисует в голове картинку смерти Пака с проткнутой стеблями лилий грудью и большим раскрытым цветком правее, там, где сердце. А вокруг много-много крови, отчего-то белой и разум не хочет видеть её другой, может из-за того, что сам Чимин светлый, как солнце, и не может иметь обычную алую кровь. Юнги думает, что так может поразить только любовь. Она с лёгкостью вырвет сердце и заставит истекать собственным нерастраченым теплом, которое не будет больше дано никому другому, кроме промёрзлой земли. А не пострадал и он от любви? Не подарили ли ему фальшивый цветок? Не обманули? Фальшивый цветок, как настоящая отрава, как ртуть, собравшаяся каплями между лепестками и убивающая медленно парами, пока не остановится сердце. Пока не съест любовь все его жизненные силы, пока не погаснет лучик. Многим ты светил, многих спасал от одиночества и скуки, но себя не оградил, не подумал, поверил, а теперь, слабостью сражённый, валишся на пол, потому что ртуть, принесённая любовью, отравляет мозг. И ничего не спасёт, конец твой близок, сам видишь гроб и холод земли чувствуешь лопатками. Улыбались глаза чужие, когда яд дарили и обманывали невинную душу, сами скоро забудут, что сотворили, гоняясь за другими жертвами, а ты… Ты останешся под землёй навечно, не успокоённый, растерзаный, блестящим ядом любви убитый. И ничто не изменить, это вечно, как и дар к фантазёрству у Юнги, что жмурит веки, под которыми солёные капли собираются. Не хочется верить в то, что сам придумывает, но это кажется таким реальным, что он почти видит фигуру Чимина среди дальних могил, держащих в руках те самые лилии. Или не почти. Или он вкрай обезумел, но отводить взгляд не хочется. Смотреть бы вечно на бесплотную фигуру и чувствовать, как сжимается сердце печальною, тоскуя о всех пострадавших. Люди так часто не думают, раня чужие сердца, подсовывая самые страшные яды, вроде любви, и уходят из жизни тех, кого замучили. Юнги опускается на корточки, доставая телефон из кармана куртки и быстро начинает печатать в заметках. Наконец-то он может сосредоточиться на одной истории и найти взаимосвязь между буквами и мыслями. «-Белые лилии для моего ангела» Юнги роняет слезу, зная, что будет дальше, зная конец и не имея сил сдержаться. «Широкая улыбка озаряет лицо Чимина, он вдруг смеётся так искренне и весело, что выглядит полностью счастливым. Так мало нужно для искренней радости, только любимый человек и три цветка в его руке, принесённые специально для него, Чимина. И это так приятно греет душу, так волнует, что он не может не обнять любимого, одарив самым нежным поцелуем в губы. Так целует только он, только он так радуется цветам, зарываясь носом в их серединки, чтобы почувствовать несмелый запах.» Вместе с парами ртути. У Юнги по щеке катится вторая слеза, потому что невыносимо переносить спокойно всё сожаление, но он почему-то продолжает печатать дальше, как будто от этого зависит его личная жизнь. Мин пишет о том, как Чимин ставит цветы в вазу, оставив любимого у входа, потому что тот сейчас же уходит на работу и не хочет задерживаться. «Дверь захлопывается, но улыбка не сходит с нежного лица, лишённого какого либо недостатка. Чимин подходит к цветам, обещая себе, что они весь день будут напоминать о дорогом человеке. Он проводит аккуратно пальцами по бархатным лепесткам с желтоватыми прожилками и охает от восхищения.» Только Юнги знает, что лепестки специально склеены, что между ними ртуть, которой с каждым вдохом всё больше в лёгких Чимина. Он уже хочет вернуть всё и заставить Пака заметить неладное, но переводит взгляд на могилу и понимает, что это не в его власти. Пак ничего не заметил. Он радостно кружил по квартире несколько часов, бросая периодически взгляды на вазу и улыбаясь счастливо. Пока не почувствал усталость и не присел на диван. «Нужно было бы поесть что-нибудь, но не хотелось. Чимин опирается на подлокотник удобного дивана и прикрывает глаза, перед которыми сразу же всплывает образ любимого. Он сейчас на ночной смене, потому что уже поздний вечер, и Паку хочется думать, что о нём также вспоминают.» Неприятный привкус во рту заставляет всё-таки поднятся и пойти на кухню за бутылкой, но ноги подкашиваются. Чимин опирается на журнальный столик и думает, что пора спать, ведь он устал сегодня.» Юнги знает, что он не устал, но не может ничего сделать, а потому только вздыхает тяжело, не отрываясь от клавиатуры. «Добравшись до кровати, Чимин устало выдыхает, упав на неё животом. Рядом лежит чужая подушка, которую он по привычке обнимает, вдыхая запах мужского шампуня» Дальше Юнги немного неуверенно начинает писать о симптомах отравления, потому что не знает их наверняка. Он вспоминает о температуре и кровоточивость дёсен, тут же вставляя их в своё повествование. «Хочется пить, но вода осталась на кухне, а он не взял с собой даже стакана, поэтому остаётся глотать вязкую слюну, мечтая уснуть. Вскоре начинает болеть несильно живот и Чимин прощается с мыслью о сне, потому что нехватало ему несварения. А позже к горлу подступает тошнота и приходится всё-таки подняться с кровати, пересилив слабость. Он хочет всё-таки сходить за водой и таблетками, но идёт в ванную, где его начинает рвать.» Боль в животе не пройдёт, симптомы только заостряться и Юнги знает, что своего героя не спасёт. «С каждой минутой становится всё хуже, Чимин безвольно валяется на кровати, скрутившись калачиком, потому что живот ужасно болит. Он тратит последние силы на то, чтобы дотянуться до телефона и записать голосовое любимому. Он сейчас единственный, кто поможет. В ответ приходит куча ободряющих слов и Пак сразу восстаёт духом, устыдившись почему-то того, что тревожит человека на работе. Ну не умирает же он в самом деле.» Умирает. В самом деле умирает. Только не понимает этого, потому что доверяет. Юнги не может так дальше, он отбрасывает телефон на землю, мечтая бессознательно, чтобы тот разбился. Нельзя так любить безответно, когда тебя предают, не задумываясь, такое чувство вовсе должно быть под запретом, чтобы никто не страдал. Но перед ним целое кладбище могил и он понимает, что реальность не такая, как хотелось бы и её не изменить. Юнги абсолютно беспомощен, он не заставит жизнь быть менее жестокой. Ладно Юнги, он провозгласил себя беспомощным, но Чимин. Ангелы ведь вечны. Вечны? Вечны! Юнги подхватывает телефон и начинает быстро печатать. «Чимин не остановится и не забудет, даже в нечеловеческом облике, он найдёт свою фальшивую любовь и убьёт её также, как она убила его. Из жизни в жизнь он также будет травить людей, не разбираясь, виноват ли тот, потому что в каждом есть семя фальшивой любви, что в любой момент может стать ложью и убить другого.» Юнги заканчивает, надеясь, что Чимин будет отомщён. После собственного рассказа остаётся неприятный осадок, какая-то недосказанность, нависшая между ним и фотографией Чимина на белом мраморе. Теперь ему очень хочется домой, чтобы согреться в тепле квартиры и уснуть в предрассветной тишине. Он подымается и идёт обратно к арке, у которой замечает неакуратно сорваный цветок лилии, что наверняка рос у Чиминовой могилы. Юнги подымает его и хочет отнести на место, но передумывает, решив, что лучше завтра купит свежих и отнесёт. Последний раз обернувшись, он покидает кладбище, направляясь к своему дому с лилией в руке, как материальном доказательстве своей ночной прогулки. Дома его ждёт только тишина и темнота, которую не хочется портить искуственным светом. Юнги подходит к столу и хочет перечитать написанное, но не находит в себе сил. Устало опустив голову на сложеные руки, он засыпает прямо столе. Засыпает навсегда, пока из серединки замёрзшей лилии одна за другой бегут капли ртути. С подоконника неслышным силуэтом подымается Чимин и подходит со спины. Подобрав на ладонь блестящие капли, он переливает их на другую, любуясь ровными шариками. Ему ртуть уже не навредит, а вот Юнги может. Чимин наклоняется к нему, зная, что дыхательные пути уже начали повреждаться и улыбается чему-то своему. Его блузка, под которой нет плоти, спускается мягкими складками по плечам и ложится на стол. Он поправляет растрепавшиеся волосы, которые больше не отрастут, и отходит опять к окну. Уходить отсюда совсем не хочется и он остаётся сидеть на подоконнике белым силуэтом, освещающим всю комнату. Рука подпирает изящный подбородок, глаза, застеленые дымкой, нечитаемо устремлены вдаль, грудь не вздымается при дыхании и его вовсе не слышно, темнота комнаты раступается перед сиянием ангельским, но интерьер не интересует Чимина. Его мысли о чём-то своём. О вечном.