разбери.

— Разбейтесь на пары и обнимите друг друга. Абсурд. Если бы не настоятельная рекомендация лечащего врача, Аль-Хайтам по собственному желанию ни за что в жизни не оказался в этом театре напыщенных страданий, возведенных в абсолют. Группа поддержки, ага. Скорее сборище людей, не готовых примириться с действительностью, утопающих в жалости и тянущих окружающих за собой. Глупо-глупо-глупо. — Извините, у вас уже есть пара? Перед Аль-Хайтамом стоит молодой человек, который явно перепутал мероприятие — ему бы в ночной клуб или на собрание анонимных алкоголиков. Слишком яркий на фоне унылых, облаченных в исключительно блеклую одежду, будто готовящихся ползти на кладбище участников местной постановки. Даже золотые украшения звенят слишком светло и живо в пропитанной глухим плачем атмосфере. Не как поминальная месса в церкви. — Нет, — отзывается Аль-Хайтам. — Она мне не нужна. Улыбка незнакомца — дуновение свежего воздуха в душном запертом пространстве. Аль-Хайтам невольно засматривается, упускает момент, как его тянут за руку и поднимают со стула на ноги. Они с парнем примерно одного роста, хотя с первого взгляда так и не скажешь. Наверное, играет роль разница в комплекции. Незнакомец суше и тоньше, запястье поместится в кольцо большого пальца и мизинца. — Боитесь привязаться? — спрашивает он, закидывая руки на чужую шею и сцепляя их в прочный захват, из которого проблематично выбраться. — Вы, должно быть, крайне эмпатичная личность, если огораживаете себя от чужих эмоций. — Чушь, — отнекивается Аль-Хайтам. Отворачивает голову в сторону, не имея других возможностей убежать и спрятаться от непрошеных оценок, интереса и копаний в душе. — Вы интересный, — снова улыбается незнакомец. Когда он так делает, его глаза сужаются до щелок, а на щеках проступают ямочки. И длинные ресницы подрагивают, отбрасывая тень на россыпь веснушек. Есть в этом что-то невинное, детское. Подкрепляющее сомнения — а понимает ли человек, где он сейчас находится. — Меня зовут Кавех, — представляется он. — А вас? — Аль-Хайтам. — Теперь, когда этикет соблюден, может, обнимете меня? — Я же сказал, мне не нужна пара для этого глупого задания, — злобно шипит Аль-Хайтам. — А если скажу, что не буду плакать вам в плечо? Просто тихо постою рядом. Никакого эмоционального давления. Наоборот, могу послушать вас. Или ваше молчание. Забавный. Как главный герой «Бойцовского клуба», который приходил за впечатлениями к сирым и усопшим — алкоголикам, зависимым от азартных игр и онкобольным. — Рак яичек или простаты? — едко уточняет Аль-Хайтам, следуя за своим сравнением. — Лейкемия, — запросто откликается Кавех, словно не делится сокровенным диагнозом, а отвечает, сколько сейчас времени. — А у вас? — Не важно, — выплевывает Аль-Хайтам ему в лицо. На том по-прежнему красуется непробиваемая улыбка. — Простите, подумал, что раз вы задали вопрос, то сможете и сами на него ответить, — извиняется Кавех. Клонит голову набок и стреляет взглядом вниз. — И все же попробуйте меня обнять. Не ради себя, а ради меня. Иначе я сверну вам шею, повиснув на ней от боли в коленях. Аль-Хайтам никогда не замечал за собой альтруистичных интенций, но почему-то руки, до сих пор болтавшиеся плетьми вдоль туловища, тянутся вверх и обхватывают чужие бока, обеспечивая поддержку. — Только не сжимай слишком сильно, — перейдя на «ты», тихо просит Кавех. — Оставишь синяки.

***

— Номер. Кавех резко оборачивается. В тёмном коридоре его профиль подчеркивает яркий белый свет от экрана телефона, отчего кожа выглядит подобно затертому, посеревшему листу бумаги. Только глаза озорно блестят, выдавая тайну, что за умирающей оболочкой скрывается пышущая жизнью… Не душа, но что-то. — Неужто я был прав, и ты успел ко мне привязаться? — игриво закусывает губу Кавех. — Нет. Просто ты единственный, с кем я заговорил в группе. Грех упускать возможность обзавестись посыльным, через которого я буду передавать куратору причину пропусков встреч, — говорит Аль-Хайтам. — Пусть я и вижу тебя здесь впервые. Экран телефона гаснет, темнота обнимает со всех сторон, лишая остроты зрения. Последние слова звучат драматической точкой спектакля: — Больше и не увидишь. — Почему? — вырывается неосознанно, глупо. Заинтересованно. — Мне здесь нечего делать. Пустая трата времени. Пространство снова озаряет свет — уже от телефона Аль-Хайтама. Расстановка на сцене та же. Он хочет настоять на своем, получить номер, не совсем осознавая причину этого желания. Открывает рот, но его опережают: — Зачем ты сюда ходишь? Не похож ведь на человека, который поставил на себе крест, — произносит Кавех и опирается спиной на стену, чуть вытянув ноги для большей устойчивости. — Потому что мне сказали, что так надо, — резко отвечает Аль-Хайтам, только после осознавая, каким несмышленым и покорным себя выставляет. — Ха-ха, — посмеивается Кавех. Его плечи рвано вздымаются, вторя дрожи в ногах. — Как выборочно ты подходишь к исполнению чужих наказов. Или дело в том, от кого они исходят? Если куратор для тебя не авторитет, то кто загнал на собрания онкобольных? Девушка? Сестра, брат? Родители? — Лечащий врач, — смурно отсекает все предположения Аль-Хайтам. — Все-таки ты странный. — Какой есть. До этого как-то в голову не приходило, что последние месяцы захватила иррациональность. Все, что касается болезни, Аль-Хайтам считал неким непреложным обетом. Посещение врача, терапия, прием таблеток, корректировка рациона — у каждого пункта программы стояла отметка «Беспрекословное исполнение». Погрешности периодически случались, обосновывались редкими проблесками предпочтений и логики. Ему сказали посещать встречи, но никто не говорил быть паинькой и слепо следовать за всей дичью, исторгаемой ртом куратора. Поэтому Аль-Хайтам позволял себе игнорировать окружающих, глупые задания и требования. Сейчас это кажется полным идиотизмом. — Ладно, дай сюда телефон, — вдруг подает голос Кавех и подходит ближе с вытянутой рукой. — Посмотрим, будешь ли ты слушаться меня.

***

— Обязательно попробуй можжевеловую панна-котту, — рекомендует Кавех из-за меню. — Она чем-то похожа на тебя. — Что, прости? — фыркает Аль-Хайтам. — Я так чувствую, — патетично заявляет Кавех, взмахивая рукой. Манжета рубашки сбивается ниже, открывая вид на запястье, покрытое круглыми, словно от пальцев, синяками. — И она мне нравится, хотя я не люблю сладкое. — Ладно. Манера речи, да и поведение Кавеха сбивают с толку. На кой черт они посреди рабочего дня сидят в кафе и выбирают десерты? Как вообще Аль-Хайтам докатился до того, что примчался на встречу по первому зову фактически незнакомого человека? — Смотрел «Последний отпуск»? Аль-Хайтам ловит на себе пытливый взгляд и отрицательно качает головой. Но на сто процентов уверен, что его предположения о содержании подтвердятся. — Это более попсовая и девчачья версия «Достучаться до небес», — продолжает Кавех, параллельно делая заказ на специальном планшете, которыми оборудованы все столики в кафе. — Женщина узнает о смертельном диагнозе, бросает свои долгоиграющие планы и берется за воплощение, скажем так, быстрых мечт. А дальше классика комедий: поток случайностей, которые превращают жизнь главной героини в сказку. Но к чему это все. Мне неизвестен твой диагноз, на какой стадии заболевание и какие прогнозы на будущее. И я не стану допытываться. Хочу знать другое — о чем ты мечтаешь? Аль-Хайтам трет виски, разгоняя мысли в голове. Мечты, значит. У него всегда была одна-единственная — спокойно жить. Без спешки, без неожиданностей, без потрясений — только просчитанный комфорт. Ни тебе кругосветных путешествий, подъемов на Эльбрус, святых паломничеств по пути Сантьяго или чего-то в этом духе. Стыдно ли ему за отсутствие канонных — по меркам большинства — желаний? Ничуть. Однако признаваться в этом Кавеху как-то неуютно. Поэтому Аль-Хайтам переводит стрелки: — Расскажи сначала о своих. — Но ты же потом ответишь сам? — подозрительно щурится Кавех, поджимая губы. — Если нет, то во второй раз я не попадусь на уловку. Нечестно, что ты будешь знать обо мне больше, чем я о тебе. — Конечно, — скупо обещает Аль-Хайтам. Кавех протягивает ему планшет и откидывается на кресле, устремляя взгляд в потолок. Руки расслабленно свисают с подлокотников, грудь мерно вздымается от глубокого и протяжного дыхания. — Мечтаю успеть влюбиться. — Всего-то? — хмыкает себе под нос Аль-Хайтам. — Это не так-то просто, — тяжко вздыхает Кавех, прикрывая лицо ладонью. Аль-Хайтам снова цепляется взглядом за синяки на светлой коже, задумывается, кто их оставил и по какой причине. В этих мыслях не то чтобы много смысла: он читал, что при лейкемии отметины могут появляться от незначительных касаний. Может, кто-то пытался привлечь внимание Кавеха и дернул его за запястье — ничего необычного, так многие делают. Но разговор о влюбленности уводит нить размышлений в другую сторону. Аль-Хайтам ведь ничего не знает о Кавехе, кроме диагноза. Чем он занимается? Есть ли у него близкие? А партнер? В каких они отношениях, если он называет чувства своим главным желанием? — Теперь твоя очередь, — напоминает Кавех, смотря из-за раскрытых пальцев. — Хочу узнать о тебе больше, — не думая, ляпает Аль-Хайтам. — Это можно устроить, — лукаво улыбается Кавех.

***

Обрезки багетов для картин, натянутые подрамники разных размеров, полки с листами — Аль-Хайтам изучает каждую деталь, открывшуюся в свете ряда настольных ламп. Отмечает, что выражение «творческий беспорядок», клеймом легшее на людей креативных профессий, не всегда имеет смысл. Ощущение, что в мастерской Кавеха даже пыль лежит по некой системе. На подоконнике обнаруживаются пухлые папки для бумаг. Аль-Хайтам подцепляет застежку верхней, и спрессованные давлением листы частично разлетаются в стороны. Чертежные задания с карандашными пометками от руки явно распечатаны давно — местами грифель размазан. — Учебные материалы для студентов, — говорит Кавех, указывая на незамеченный Аль-Хайтамом лист на полу. — Я преподаю в архитектурном колледже параллельно с практической работой в бюро. Все хотел их разобрать, но теперь как будто и не нужно. — В первую встречу ты сказал, — оборачивается Аль-Хайтам, — что я не похож на человека, который поставил на себе крест. Ты тоже не похож. Тогда к чему эти «теперь как будто и не нужно»? Кавех разводит руками и пожимает плечами. — Перекладывание бумажек не принесет мне удовольствия. Зачем мне это тогда? — Вот как, — кивает Аль-Хайтам. — Получается, время со мной — это удовольствие? — Зришь в корень! — восторженно хлопает в ладоши Кавех. Незаметно он оказывается слишком близко, обнимает так же, как на собрании группы поддержки, вот только не улыбается — смотрит задумчиво, словно просчитывая свои дальнейшие действия. Аль-Хайтам неуклюже обхватывает его за талию, чувствуя себя отходящим от наркоза, когда конечности не совсем поддаются сигналам мозга. От соприкосновений — руками, грудью, бедрами — становится жарко. Аль-Хайтам списывает это на дурацкую реакцию организма, который непривычен к подобному, опуская факт, что в прошлый раз такого не было. Кавех роняет голову ему на плечо. Выдыхает вопрос в ничем не скрытую шею, отчего по коже бегут мурашки, повторяя движение воздуха: — Ты влюблялся когда-нибудь? — Не думаю, — на грани слышимости отвечает Аль-Хайтам, сохраняя интимность момента. — А ведь смеялся, что я о какой-то фигне мечтаю, — укалывает Кавех так же тихо. — Наверное, — осторожно начинает Аль-Хайтам и мягко поглаживает чужую поясницу, — мне самому хочется того же. Но страшно в этом признаться и уж тем более — реализовать. Особенно в нынешних условиях. — Хм, — задумчиво мычит Кавех. На каком-то другом уровне восприятия Аль-Хайтам чувствует его улыбку. — Что не так с нынешними условиями? Любовь не принесет сожалений, какой бы она ни была. Потому что это последнее, что будет с тобой в конце пути.

***

Встречи с Кавехом учащаются. Их периодичность возрастает в геометрической прогрессии. Совместные обеды и ужины на буднях, на выходных — целые дни. Кавех занимает собой все пространство, не хватает только, чтобы он устроился на работу в тот же офис и переехал в соседнюю квартиру. Спустя пару месяцев Аль-Хайтам неожиданно открывает для себя любопытное — праздные шатания по ресторанам, выставкам и паркам в разы эффективнее группы поддержки. Не то чтобы ему требовалась помощь в борьбе или смирении, он их не искал. Просто невозможно не заметить, что рядом с Кавехом хочется жить — вопреки всему. Наверное, организаторам мероприятий для смертельно больных людей стоит нанять десяток-другой таких, как это вечно улыбающееся чудо без царя в голове. — Знаешь, чего я сейчас хочу? — спрашивает Кавех, раскидываясь звездой на постеленном на траве пледе. — Удиви меня, — подначивает Аль-Хайтам, выуживая из корзинки бутылку вина. Внутри остается еще две: с утра Кавех выказал желание провести весь день за городом на природе и ночью устроить пьяные купания в озере. — Крышесносного секса. Чтоб до пустоты в голове. — Так что мешает? — недоумевает Аль-Хайтам, откупоривая вино и делая глоток. Полусладкое, не самое приятное, но Кавех просил именно это. — За тобой наверняка увивается каждый первый студент в колледже. И еще куча людей. — Это сейчас был комплимент моей неотразимой красоте? — смеется Кавех в небо. — Я уж думал, так и не заметишь, какая горячая штучка увивается рядом с тобой. Вино попадает не в то горло. Аль-Хайтам откашливается, стуча кулаком по груди. Либо алкоголь слишком быстро ударил в голову, либо Кавех сошел с ума. — Кстати, — Кавех приподнимается на предплечье, смотрит прямо в глаза без тени сомнений. — Ты спишь только с девушками или парни тебя тоже интересуют?

***

— Только не подумай, что ты был настолько плох, — нервно посмеивается Кавех. Полощет рот минералкой и сплевывает за открытую дверцу машины. — Ой, да со мной такое часто, — разгоняет неловкость Аль-Хайтам. — Не впервой, чтобы кого-то тошнило от секса со мной. Кавех приводит спинку кресла в вертикальное положение и занимает свое место. Ютится, ерзая на сиденье, растирает ладонями обнаженные бедра с наливающимися цветом синяками. Аль-Хайтам досадливо цыкает и тянется через коробку передач, чтобы оставить на его щеке сухой поцелуй. — Тебе не стоит переживать из-за этого. Я все понимаю, — доверительно шепчет он. — Бесит, — зло бормочет Кавех, дергая плечом и отодвигаясь вбок, насколько это позволяет уже закрытая дверца авто. — Сильнее бесит только то, что ты так и не рассказываешь, как обстоят дела у тебя. Аль-Хайтам опускает голову и стискивает кулаки. Не тот разговор, который стоит сейчас заводить, но откладывать дальше некуда. Кавех подстегивает: — Не доверяешь? — Мне совестно, — переступает через себя Аль-Хайтам. — Что?.. Появись в этой глухомани случайный прохожий, то он бы точно посчитал, что идут съемки последнего фильма Вуди Аллена. Слишком уж все грустно-иронично. Двое голых мужчин на переднем сиденье, вытошненное содержимое желудка у пассажирской дверцы, гробовое молчание и растерянные взгляды. — Невооруженному глазу видно, что тебе становится хуже, — потирая тыльную сторону шеи, произносит Аль-Хайтам. Кавех съеживается и прикрывает тело руками в бесполезной попытке скрыть очевидные следы истощения. Его в целом можно показывать студентам меда для изучения строения человеческого скелета. Ему не нужно было оголяться, чтобы Аль-Хайтам понял — дело дрянь, вероятно, счет идет уже на месяцы, если не недели. Не поэтому ли он поддержал взбалмошную идею заняться сексом? Чтобы Кавех успел получить желаемое, пока есть возможность? — А мне, — Аль-Хайтам насилу сглатывает ставший поперек горла комок, — лучше. Истерический хохот заполняет салон машины. Кавех бьется затылком о подголовник как в припадке. Не та реакция, которую ожидаешь в такой ситуации. — Боже, какой я тупой, — выдавливает Кавех, утирая слезы в уголках глаз. — Ты переспал со мной из-за чувства вины, да? Самопожертвование в пользу умирающего? Это подло, Хайтам. — Это не… — пытается оправдаться он, хотя незачем. Сам только что думал о том же, как причине произошедшего. — Заткнись. Завались. Захлопнись, — скандирует Кавех, принимаясь спешно одеваться. Когда-то Кавеху было интересно, будут ли его слушаться. И вот ответ — Аль-Хайтам молча натягивает белье и джинсы, заводит машину и разгоняется до допустимого максимума, увозя их обратно в город. Вместо прощания у дома Кавеха звучит: — Беру свои слова обратно. Влюбиться — самое худшее, что можно придумать.

***

Гудки на том конце провода сменяет механический голос автоответчика, просящего оставить сообщение. Аль-Хайтам сбрасывает вызов. Голосовая почта и так забита просьбами перезвонить, поговорить, помириться. Еще одно сообщение ни на что не повлияет, если десятки других остались без ответа. Все, что остается у Аль-Хайтама, — ждать. Потому что связаться с Кавехом иначе нельзя: в архитектурном колледже сказали, что он уже давно уволился по состоянию здоровья, а его квартиру-студию заняли новые жильцы. Даже ниточек-людей не было: Кавех не знакомил Аль-Хайтама ни с кем — они всегда проводили время исключительно вдвоем. Словно рядом с ним никого больше не существовало — ни семьи, ни друзей. Или же он просто берег близких от столкновения с еще одной утратой. Любая смерть, снующая поблизости, не несет ничего хорошего. Аль-Хайтам сгибается на скамейке, утыкаясь лбом в колени. Ожидание утомляет, высасывает все силы, а подпитываемое тревогой — низводит до отчаяния. Сколько еще дней и недель ему придется выживать, прежде чем снова начать жить? Он поднимает взгляд на детскую площадку перед собой. Однажды Кавех притащил его сюда под ночь и заставил качаться на парных качелях. Громко сетовал на чужую душноту и чопорность после отказа, а потом так же громко смеялся, подлетая высоко в воздух. Его смеха катастрофически не хватает сейчас. Как и спонтанных сообщений «соскучился, жду тебя у входа в офис», дурацких рекомендаций вроде «возьми дикого лосося, причина та же — он похож на тебя», перебивающего смрад болезни чернильного запаха, искренней улыбки с ямочками на щеках. Телефон взрывается трелью. Внутри все скручивает в узел от предвкушения. На экране горит незнакомый номер. — Да? — Аль-Хайтам? — Верно. А вы? — Больница ХХ. Ваш номер…

***

Медсестра изображает глубокое сочувствие и деланно сожалеюще касается плеча. Аль-Хайтам безразлично отмахивается и прижимает к груди пухлую папку с резинкой-застежкой. Дома из нее выпадает записка. «Разбери, пожалуйста. У тебя-то время есть». Действительно, влюбиться — самое худшее, что можно придумать.