Бойфренд кофеварки

Чеки, салфетки и прочий хлам слетает со столика, когда Гэвин швыряет на него ключи от машины — те скрежещут по поверхности и отправляются вслед за чеками, которые Коннор в последний момент успевает сфотографировать. Напряжение сжимается, слишком плотное для маленького пространства прихожей, давит так сильно, что Коннор всерьез опасается за свой каркас. Гнев Гэвина облепляет его снаружи, собственный гнев распирает изнутри, но Коннор держится — ему приходится буквально прикусить кончик языка зубами, потому что ему есть что сказать, и еще как! — но устраивать сцену, пока Гэвин не способен слушать, бессмысленно и глупо. Зато Гэвина такие соображения не останавливают. — Еще раз сделаешь что-нибудь подобное, — он задыхается, словно бежал, хотя наверх они поднимались на лифте, — клянусь, я откручу тебе твою высокотехнологичную башку… — Заткнись, — предлагает Коннор — и это самое мягкое из того, что он может сказать. В ответ на «громкие заявления» стоило бы дать Гэвину возможность попробовать что-то там открутить. Но Коннор не настроен на драку. Он хочет выждать, пока буря пройдет мимо, спокойно поговорить и объясниться — но сам настолько зол, что следовать плану с каждым мгновением все труднее. Зол и немного испуган. — А то что? — цедит Гэвин, — с чего это я должен заткнуться и терпеть твои закидоны? С того, что ты так сказал? В его голосе неприкрытая язвительность, это будто целый котел яда, под которым непрерывно горит огонь — и да, Коннор виноват, но это не дает Гэвину право устраивать представления и орать на него при посторонних. Одного этого достаточно, чтобы пошатнуть все хладнокровные построения и планы, которые Коннор успевает взгромоздить в голове в доли секунды между тем, как видит потрясенное лицо Гэвина, и тем, как тот открывает рот. И вот — они здесь, наедине, и вместо спокойного разговора Коннору хочется кричать. Схватив Гэвина за руку, он дергает его к себе — взгляд на мгновение залипает на его презрительно сжатых губах, — потому что да, он так сказал, и он заставит Гэвина его слушать, даже если тот лопнет от гнева. — Не смей меня публично отчитывать, — предупреждает он, — ты не имеешь права, ты… — Я что? — взрывается Гэвин, — я что, всего лишь какой-то бойфренд, что меня слушать, да? Так, Коннор? Будем называть вещи своими именами: я тупой человек, и тебе насрать на мое мнение! — Коннор даже отшатывается. Гэвин не тупой, и Коннору не насрать на его мнение, и… — Ты творишь что захочешь, так с чего мне молчать? Он выдергивает руку и проходит в гостиную, и Коннор следует за ним, формулируя возражения. — Будто в следующий раз ты поступишь иначе! — не успокаивается Гэвин, — будто… Он давится воздухом, когда Коннор прижимает губы к его губам. Злость туманит и путает спокойную логику, задачи перемешиваются и прыгают, и Коннор даже не уверен, чего на самом деле хочет: поцелуя, катарсиса для себя, возможности контролировать гнев Гэвина или примирения — это слишком сложные концепции для него, когда он так выбит из колеи. Он знает, что Гэвин имеет право злиться — и все же публичные упреки вызывают темные чувства и воспоминания, и противоречие между потребностью уладить конфликт, сохранить расположение Гэвина — и желанием уколоть посильнее ужасное. Болезненное. Гэвин поддается под его напором, его губы открываются, температура тела подскакивает… И он отталкивает Коннора на расстояние вытянутой руки. — Думаешь, любой спор можно решить сексом? — цедит он. Миллисекунду Коннор мечется, пытаясь понять, риторический ли это вопрос. Нет, не все споры можно решить сексом — но многие можно, и обычно это срабатывает. Вот только теперь Гэвин, вместо того чтобы успокоиться и упасть с Коннором на диван для грубого и порывистого соединения, смотрит на него полным печали взглядом, и под этим взглядом собственный гнев Коннора притухает и съеживается. Покачав головой, Гэвин отходит к окну, вылавливая из кармана сигареты. Он редко курит — и никогда дома, — но сейчас он приоткрывает створку окна. Зажигалка щелкает, выпуская язычок огня. Вся спина Гэвина кажется такой напряженной, уровень стресса такой высокий, и эмоции, которые он испытывает… Это не злость, вдруг понимает Коннор, — точнее, не только злость. Десятки чувств смешиваются в клубок, из которого Коннор может вычленить и разочарование, и печаль, и беспокойство, и даже страх. Чувства Коннора вдруг кажутся не такими уж и важными. — Извини, — выпаливает он. Обида колет внутри, но Коннор быстро отбрасывает этот незначительный дискомфорт. — Извини, я был не прав. Я постараюсь больше так не делать… Гэвин поворачивается — резко, моментально, словно Коннор бросил ему грубость вместо признания своей вины. — Ты всегда извиняешься первым, — возмущается он, в голосе горечь. Звучит как обвинение. — И это тебя расстраивает? — настороженно спрашивает Коннор. Он отказывается считать это упреком — да, он действительно часто извиняется первым, и что? Если он будет ждать шага навстречу, то может никогда не дождаться. Если он не проявит мягкость, то с упрямством Гэвина можно ждать примирения сто лет. — Расстраивает? — Гэвин смеется, но явно не из веселья или радости. — Да ну ты что, с чего бы мне расстраиваться? Я в восторге от твоих лицемерных извинений, Коннор! Действительно, кто я такой, чтобы рассчитывать на искренность? Коннор отступает, еще — и садится на край дивана, складывая руки на коленях. Его мысли в растерянности. Искренность — опасный концепт. Все и всегда говорят, что хотят искренности, но правда отталкивает, она обнажает то, что не должно увидеть свет. Все его страхи, туманные и безрадостные ожидания. Скрытые под десятки паролей комплексы. Нет, он не думает, что Гэвин на самом деле хочет искренности. — Извини меня, — повторяет он и старается не замечать гнева и боли во взгляде Гэвина, — я правда… Гэвин качает головой и отворачивается, утыкаясь лбом в стекло. Огонек сигареты вспыхивает в отражении, пока Коннор взвешивает вероятности. Он старается не чувствовать эмоции — хотя это трудно, так трудно, почти невозможно противостоять сумбуру, который они приносят в его систему, покрывая все суждения пеленой сомнения и неуверенности. Он не хочет конфликта, но Гэвин не из тех, кто позволят легко свести все к взаимным извинениям и радостным примирительным поцелуям. Это пугает Коннора больше, чем он готов признать. Поднявшись, он делает несколько шагов вперед, замирая совсем рядом с Гэвином. Табачный дым окутывает его — несмотря на приоткрытое окно, запах наверняка будет чувствоваться несколько дней. Коннор не делит запахи на приятные и неприятные, сама идея причудлива и чужда, но сейчас он морщится. Осторожно кладет руку Гэвину на плечо — он не искренен, но не хочет причинять Гэвину боль, но все еще злится и обижен, но его извинения действительно лживы, но… — сжимает пальцы. Щекой касается его плеча, закрывая глаза. — Не хочу, чтобы ты сердился. Что-то в Гэвине лопается: Коннор почти слышит звук. — Ты не хочешь, чтобы я сердился? — произносит тот и выпрямляется, и Коннору приходится отступить, — тебя это волнует — как запудрить мне мозги? — а не то, что ты делаешь очередную срань, а теперь льешь мне в уши то, что я якобы хочу слышать? Бросаешь мне в лицо свои извинения, хотя если бы тебя хоть каплю волновало, что я думаю, ты сам начал бы думать головой, а не задницей! Огонек вспыхивает, когда Гэвин вышвыривает сигарету в окно — его щеки пылают от гнева. Этот гнев эхом отзывается в груди у Коннора. — Если бы меня не волновало, я бы на извинения время не тратил. А если я не извинюсь, то ты так и будешь беситься, — Коннор хмыкает, — но ни за что не пойдешь навстречу. — Но я и не должен! Это ты виноват!.. Гэвин резко умолкает, понимая, что загнал себя в ловушку. — Так чем ты не доволен? — недоумевает Коннор. — Я виноват, я извиняюсь, что еще я должен делать, чтобы заслужить твое прощение? — он позволяет сарказму просочиться в голос. Это не попытка пошутить и ослабить напряжение: наоборот, нечто разрушительное в Конноре продолжает повторять слова Гэвина, его реакцию — подогревать обиду и неуверенность. Гэвин копается в пачке, но сигарет больше нет. — Нахрен пойти, например, — огрызается он, — бесит эта твоя социальная хуйня, ясно? С тобой даже поссориться нормально нельзя — у тебя жопа отвалится, если ты не вывернешь все, как тебе удобно, а потом ты еще и имеешь наглость извиняться. Клянусь, иногда реально хочется дать тебе в зубы или неделю не разговаривать! Глубоко скрытые тревоги поднимают голову, но Коннор не позволяет им отразиться на его лице или в голосе. Ни за что. — Столько вариантов, Рид, — он снова усаживается, вытягивая ноги и пристраивая их на столике, — что еще? Поставить меня на место, так это называется? А если не выйдет, то можно подыскать какого-нибудь робота с большим уважением к людям, который не пошлет тебя в задницу при твоих приятелях. Гэвин молча смотрит на него, пока его лицо наливается кровью. — Что? Да за… да за кого ты меня принимаешь? Я, по-твоему, мудила какой-то — мне главное тебя заткнуть, что ли? И я типа брошу тебя, если мы поссоримся? Да ты охренел! — О, ну я не знаю, — Коннор закатывает глаза, — что ты там говорил? Что тебя задолбала свихнувшаяся кофеварка? — Да потому что ты ведешь себя как самоубийца! — Кофеварка-самоубийца, как экзотично. Вызывает вопросы насчет твоих вкусов в личной жизни. — У меня к твоим вкусам тоже есть вопросы, — цедит Гэвин, — и к твоему так называемому несравненному интеллекту. — И к моему поведению, — подхватывает Коннор язвительно. Но Гэвин вскидывает руку, отставляя указательный палец: — И да, меня задолбало, Коннор! Но это не значит, что я хочу кого-то там подыскать, кто будет задалбывать меня меньше! У нас, блядь, вроде как отношения — это такая хрень, Кон, в которых ты стараешься поменьше задалбывать и не делаешь из себя ходячую мишень по велению левой пятки, а я не ищу себе нового бойфренда, потому что старый ведет себя как козел! Яд поднимается изнутри, жгучий и едкий, будто контакты заливает кислотой. — Бойфренда, может, и нет, — говорит он и тут же жалеет о своих словах — и, парадоксально, совсем не жалеет, словно так желаемая Гэвином искренность и самому Коннору приносит облегчение. — В каком это смысле? — с опасной холодностью спрашивает Гэвин. Коннор отлично знает, что если он действительно хочет сгладить конфликт и помириться, то в этом месте пора сделать остановку: перестать провоцировать и сделать уже что-то умное. Но то, что у него в голове, — не умное и не хочет останавливаться. Оно говорит: — Сломанную кофеварку ты в прошлый четверг выбросил. Это чересчур — Коннор видит в тот же момент, когда слова выходят из его рта. Гэвин бледнеет, его кожа буквально холодеет, но от гнева или потрясения — понять невозможно. Наверное, Коннор слишком расстроен сам, чтобы адекватно оценивать. — Извини, — говорит он тихо, голос вздрагивает против воли — все вышло из-под контроля, и справляться с эмоциями все сложнее. Почти невозможно. — Я не должен был… Он не должен был — это правда. Но Гэвин рядом в одно мгновение — наклоняется и заглядывает Коннору в глаза, и сбои в системе мешают Коннору анализировать, что происходит и что будет дальше. Скандал? Оскорбления? Молчаливое осуждение? Что-нибудь похуже? — Идиот, — бессильно выдыхает Гэвин. И целует Коннора. Поцелуи быстро становятся торопливее, более жадными — более пылкими. Коннор запускает руки Гэвину под рубашку, греет ладони о его горячую кожу: мышцы сокращаются, когда Гэвин тянется вперед, обхватывая руками его лицо. Их языки скользят, сталкиваются в борьбе, и Коннор откидывается на спинку дивана под напором Гэвина и весом его тела. Он слегка отстраняет Гэвина — их губы размыкаются с влажным, полным разочарования звуком, — только для того, чтобы избавиться от рубашки, помочь Гэвину с его одеждой. Вдвоем им тесно на диване, но ни один из них не готов прерваться, чтобы пойти в спальню. Всего через полминуты их обнаженные тела прижимаются друг к другу, пальцы скользят по коже и по скину, спешат с ласками. Одним движением Коннор опрокидывает Гэвина на сидение, устраивается сверху — нависает, вглядываясь в глаза. Они замирают на две, три, четыре секунды — неподвижные, даже Гэвин задерживает дыхание, этот взгляд как продолжение разговора. Коннор больше не видит гнева, но печаль никуда не делась. — Прости, — повторяет он, но в этот раз в его словах нет расчетов и продуманных вариантов, нет манипуляции, — я постараюсь больше тебя не пугать. И не говорить так… необдуманно. Он ощущает руку на затылке — пальцы зарываются в его волосы, когда Гэвин тянет его голову вниз. Их губы снова сливаются, на этот раз осторожнее, медленнее. Секунду ему кажется, что Гэвин оскорблен словами об «испуге», но поцелуй угасает, и на лице Гэвина нет обиды. — Тогда я постараюсь не орать на тебя прилюдно, — усмехается тот, — но ничего не могу обещать, придурок. Иногда ты дико бесишь. Коннор… — он вдруг серьезнеет, насмешка в глазах растворяется за чем-то более тяжелым и темным, улыбка пропадает, — Кон, иногда ты и правда меня пугаешь до икоты… черт, ты смерти моей хочешь, что ли? Нет. Меньше всего на свете Коннор хочет его смерти. Он качает головой, облизывая губы, чтобы избавиться от привкуса вины. Он знает, что некоторые его идеи и решения беспокоят Гэвина — но идея собственной ценности по-прежнему кажется немного… чуждой. Искусственной. Незаслуженной. — Я не хочу твоей смерти, — говорит он, — и не хочу, чтобы ты беспокоился. И не хочу, — он сжимает губы, потому что отголосок гнева снова вспыхивает где-то глубоко внутри, но все же продолжает: — чтобы ты отчитывал меня как… как… Он не будет произносить слово вслух — не тогда, когда они так близко друг к другу. Но Гэвин знает, что он не произносит. — Все не так, — говорит Гэвин — его пульс не лжет, его взгляд не лжет, его губы почти прижимаются к губам Коннора, и у слов вкус правды, — Кон, если иногда мне хочется тебя убить своими руками, то это потому, что ты засранец, а не андроид. Сейчас, в такие минуты наедине, Коннор перестает сомневаться. Они целуются мгновение спустя, ладонь Гэвина на его спине, на пояснице — короткие ногти царапают каркас, — спускается на ягодицу, стискивая с нетерпеливым намеком. На диване почти нет места для перемещений, но Коннор не жалуется: обхватив бедро Гэвина, он протискивается у него между ног, вздрагивая от нетерпения, когда сбои в системе посылают по его телу резкие некоординированные импульсы. Сейчас потребность в слиянии невыносима, и Гэвин выгибается навстречу, его твердый член вжимается в живот Коннора. Его тело всего секунду сопротивляется — и тут же впускает Коннора, и близость оглушает так сильно, что Коннор почти не слышит стон Гэвина. Но чувствует его всем корпусом. Это не звук, не вибрация — это чистая энергия, словно электрический ток, самое близкое к интерфейсу, что Коннор когда-либо надеялся испытать с человеком… Ослепительно. Он двигается, глотая вздохи Гэвина, сдавленные слова, которые расшифрует как-нибудь попозже, толкается внутрь сильнее и резче в непреодолимой тяге к единению… Пока Гэвин с глухим стоном не выгибается ему навстречу, и напряжение его мышц, сила его разрядки не сталкивает самого Коннора с тонкой границы самоконтроля в бесконечное море нулей и единичек. — Кон, — шепот знакомого голоса служит калибровкой, приводя его в сознание. — Кон, ты спишь? Гэвин улыбается — мягко и совсем не язвительно, и Коннор не дожидается жалоб на то, какой он тяжелый. Он осторожно перемещается, позволяя Гэвину повернуться на бок — и не свалиться при этом с дивана, — протискивается ближе к спинке, обнимая Гэвина сзади. Его шея соленая от пота, короткие волосы на затылке пахнут табачным дымом. Коннор лежал бы так часами — или, может, днями. Вечно. — Кто говорил, что сексом нельзя решить спор? — преувеличенно серьезно спрашивает он, — а, Гэвин? И Гэвин беззвучно смеется.