Слишком много/Too much

            

🌙

      Я могу рассказать вам историю. Эта история грустная и трогательная. Эта история жестокая и кровожадная. Это история, которая для многих закончилась совсем не так, как им хотелось.       Это о том, как подросткам, совсем еще юным, пришлось спасать целый мир. Эта история о том, как некоторые из них потеряли слишком много. Как потеряли самих себя. Эта история о том, как для большинства, жизнь была единственным, что у них осталось.       О том, как любовь снова спасла. Но спасла не всех. Далеко не всех. Лишь несколько израненных душ.       Эта история о светлой стороне, которая слишком поздно поняла, что на войне обязательно убивать. Либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Золотое правило.       И, наконец, история, которую я хочу вам поведать о том, как из миллионов остались десятки.       История о детстве, которое слишком рано закончилось.       Вы все еще здесь? Мгм. Ну тогда слушайте. Слушайте эту историю. Историю моей жизни.

***

Когда война закончится, все ведь будет как прежде? Как прежде уже никогда не будет.

      В детстве Гермиона любила луну. Луна освещала людям путь тогда, когда никто другой уже не мог этого сделать. Луна спасала, выручала любого заблудшего путника. Она казалась маленькой девочке почти живой, потому что, как и люди, изменялась. В какие — то дни это был полумесяц, в какие — то круглый блин или белоснежная тарелка. Она могла быть белой, желтой, многих цветов.       Но в какой — то момент жизни, луна стала для Грейнджер кровавой. Не только образно.       Быть может это было в тот момент, когда она узнала, что близкий друг её семьи, заменивший ей отца, в полнолуние превращался в зверя. Зверя, жаждущего убийств и крови.       Превращался в адских муках, испытывая, казалось бы, нестерпимую боль.       Или в тот момент, когда луна ночью осветила поле боя.       Её первого боя.       Заглянула в окошко палаты, где впервые умер человек, которого она, как целитель, не смогла спасти. Умер в адских мучениях.       Или когда луна отразилась в луже крови, которой истекал первый убитый ею человек.       Она не знала.       Сначала Гермиона просто перестала любить луну, потом та стала казаться ей жуткой, а после, девушка её возненавидела. Поняла, что все писатели, которые романтизируют луну ночью, прогулки под луной, встречи возлюбленных, глубоко ошибаются. Есть другие вещи, гораздо лучше луны. А луна…       Никакая она не особенная.       Поняла, что это просто небесное светило, которое сначала указывает дорогу путникам, а потом заводит их в еще более непроглядные заросли.       Для некоторых луна и вовсе наказание. Например для Гермионы Грейнджер. Потому что кроме израненных тел, луна была единственным, что могла видеть девушка глубокой ночью, находясь в больничных палатах.       И тогда, стоя у окна одной из палат, в которой бывшая гриффиндорка трудилась днями и ночами, в свой единственный перерыв за последние тридцать часов, она размышляла именно об этом. О гребанной луне. И мечтала об одном.       Совсем не о том, чтобы война прекратилась, чтобы у неё и её близких было нормальное, счастливое будущее. Совсем не о счастье. Совсем не о победе. Совсем не о любви.       Нет. Она знала, что этого, наверное никогда не будет. А ведь больно биться о скалы, когда падаешь с небес. Лучше не взлетать высоко.       Она мечтала просто умереть, как бы жестоко это ни звучала.       Потому что была из тех людей, у которых не осталось ничего. Ни сердца. Ни души. Ни любви. Ни — че — го. Боялась, что когда война закончится, от нее ничего не останется. Просто пустая оболочка. Маленькой девочки, потерянной в таком большом и чертовски опасном мире.       А сейчас были лишь близкие, которые в любой момент могли умереть. Которые в любой момент могли оказаться у неё палате, истекающие кровью. Которых она могла однажды не спасти. Которые могли умереть, потому что она не знала как их спасти.       Когда она стояла около окна палаты, продолжая размышлять о том, как, все-таки, много уже оставила на этой войне, она услышала нервный стук в дверь, будто у человека слегка подрагивали руки, и, обернувшись, увидела свою сестру, входящую в комнату. Оглядев девушку, она поняла, что оказалась права — у Габриэль опять тряслись руки.       Опять. Снова.       — Привет, — тихо прошептала сестра, проходя в комнату и закрывая дверь. Она рассеянно оглядела комнату и подошла ближе к Гермионе, аккуратно опускаясь на ближайшую кровать. Трясущимися руками поправив края одеяла лежащего больного, парня, у которого не было половины правой руки и виднелась повязка на голове, она подняла глаза на сестру.       — Привет, — Гермиона поприветствовала девушку и, оторвавшись от окна, около которого стояла, оперевшись телом, подошла к шкафу с медикаментами, — снова руки? — она кивнула на руки девушки, дрожь которых та так старательно пыталась унять.       Снова дрожь. Это было не в первый, не во второй, даже не в десятый. Габриэль приходила к ней за успокоительным почти после каждого боя, а их, казалось, было тысячи. Её сестра не подходила для боев, психически не подходила. Она не могла видеть смерть. Но смерть была и в больничных палатах. В палатах смерти было еще больше. Но Габриэль не имела того же ума, что и Гермиона, к сожалению. Она не подходила и для больничных палат. Она вообще никуда не подходила. Не подходила для войны. Он была слишком юной для войны.       Слишком хрупкой. Слишком маленькой. Да, она была выше и сильнее сестры, но это не многое меняло. Для неё она всегда оставалась маленькой девочкой, младшей сестрой, которую нужно было защищать.       — Вообще — то у меня сейчас свободная минута, решила зайти к тебе, — пытаясь выдавить из себя улыбку, младшая неловко подняла уголки губ в неком подобии счастливого выражения лица.       Получилось больше похоже на гримасу боли. В принципе, оно ею и являлось.       Девушка попыталась опять, надеясь хоть на что — то, отдаленно напоминающее улыбку, но снова потерпела крах. Чувства и эмоции, которые, слава Мерлину, хотя бы остались, не позволяли ей сделать это. Воспоминания сегодняшнего дня, нахлынувшие с новой силой, вызывали на лице лишь выражение опустошения и нервное подрагивание рук, ничего более.       — Можешь не стараться, Габи. Я понимаю, — подошедшая сзади Гермиона, легонько потрепав девушку по голове, протянула нужную склянку с лекарством. У Гермионы получилось выдавить лишь грустную улыбку, с печалью на сердце вспоминая, как в детстве сестренка добивалась всего, чего хотела, каким бы сложным не был путь, каких бы усилий ей это не стоило. Сейчас, окружающим Гермиону людям, да и ей самой, стоило огромных усилий просто счастливо улыбнуться.       Лишь от этого хотелось рыдать. А нужно было улыбаться, смеяться, поддерживать оптимистичные разговоры о победе, которой, возможно, никогда не будет.       Вообще рыдать хотелось постоянно. Рыдать, захлебываясь слезами, оплакивать всех тех, кого уже успел потерять на этой войне и кого еще, не дай Бог, потеряешь.       Рыдать хотелось постоянно, но на то, чтобы рыдать нужны были слезы. А их не было. Она уже все выплакала.       — Как у тебя дела? — прошептала Гермиона, вырываясь из собственных мыслей и усаживаясь на кровать напротив сестры.       Она спросила тихо, едва слышно. Глупый вопрос. Очень глупый. Дурацкий. Лучше бы сестренка не услышала.       «Как у тебя дела?» сейчас переводилось как «Сколько близких тебе людей умерло сегодня?». Больше рассказывать было и не о чем. Жизнь Гермионы целиком состояла из больничной палаты и встреч с любимой сестрой, жизнь Габриэль — из битв и встреч с Гермионой.       И когда зазвучал тихий голос младшей сестры, девушка начала ужасаться.       «Эшли Гриффин. Джо Льюис. Сандра Уэллс. Гестия Прайс. Эллис МакДэниэл. Джонатан Хайнс. Кэролин Родригез.»       Имена лились одно за одним.       Рассказ «Как дела?» был больше похож на некролог.       — Нет, апельсинка. Как у тебя дела? — аккуратно взяв лицо сестры в свои руки, Саша большими пальцами утерла слезы, которые текли из глаз Габи, оставляя на лице влажные дорожки.       «Не плачь. Не плачь. Не плачь. Милая, только не плачь.»       Апельсинка. Так Габриэль называла только старшая сестра. Ни мама, ни папа, никто из близких не давал ей таких прозвищ, кроме неё. Мама всегда называла по имени, а папа использовал банальные солнышко, зайчик и милая. Она вздрогнула от любимого обращения, слегка отстранившись от неожиданности. Мгновенно вспоминая все минуту назад названные имена, она начала мотать головой, будто не хотела верить в эти смерти. Смерти людей, которых она когда то знала. Людей, которые теперь покоятся в земле и служат кормом для дождевых червей. Руки девушки затряслись с новой силой, она едва держалась от срыва на безумный плач.       Гермиона подсела еще ближе, складывая свои, теперь тоже дрожащие ладони на плечи сестренке, склоняясь ближе и крепко — крепко обнимая.       Габи не колебалась ни секунды, обхватив сестру дрожащими руками, прижимая к себе как можно крепче.       Уткнувшись носом в ее шею, спустя секунды всхлипов, Габриэль, не сумев сдержаться, заплакала. И Гермиона заплакала вместе с ней. Заплакала о том, как много они отдали этой войне и как много еще придется отдать ради, возможно не сбыточной, победы. Заплакала о всех, кого потеряли и кого еще потеряют, точно. Заплакала за всех, кто страдает на этой войне.       Все ее тело сотрясалось вместе с сестрой, самым близким ей человеком, когда они обнимаясь, плакали, каждая о своем.       И было так больно.       Слишком больно. Слишком больно, чтобы терпеть дальше. Но надо было терпеть. Они должны. Гермиона должна лечить всех. Габриэль должна сражаться.       Как же Гермиона устала быть всем должна! Она хотела прекратить это. Прекратить, и как можно скорее. Но нет.       Она, черт побери, должна.       И это был замкнутый круг. Круг из не хочу и ты должна. Круг, из которого невозможно было вырваться.       — Я не хочу… Я не хочу всего этого… Не хочу войны. Не хочу сражений. Не хочу чертовых смертей! — Габи бормотала и бормотала ей в волосы, захлебываясь слезами, — я так устала…       — Тише… Тише… Тише, милая. Я с тобой. Все буд… — нет, она не могла сказать, что все будет хорошо. Потому что ничего не будет хорошо. Ничего. И Гермиона об этом знала. Она осеклась на этих словах и, на секунду замолчав, продолжила успокаивать девушку. Она нежно гладила её по спине, пытаясь сама не потонуть в своих слезах.       — У меня нет на это сил. Я не могу больше это выносить. Каждый день. Каждый день я вижу столько смертей, — Габриэль плакала так сильно, будто эта боль накапливалась у неё много лет.       Слишком много лет. И это, к сожалению, было правдой. Чертовой, разрушающей изнутри, правдой.       — Мы справимся, апельсинка. Вместе. Мы всегда будем вместе, — успокаивающе шептала Гермиона, не переставая крепко обнимать сестренку.       Она плакала вместе с ней. Она дрожала вместе с ней. Горевала вместе с ней. Они были вместе с самого детства, переживала все вместе с ней. И радость и горе. Горе, слишком долгое сейчас.       Слишком повторяющееся сейчас. Все слишком. Чертов перебор.       И сейчас Гермиона плакала вместе с ней, даже не думая о том, чтобы остановиться.       Они держались друг за друга как за единственный спасательный круг в этом море горя, и когда всех вокруг накрыло волнами страха и отчаяния, они попадали под эти волны вместе.       Всегда вместе. Никогда отдельно.       Когда рыдания Габриэль перетекли в нервные всхлипы, а руки перестали так сильно трястись, лишь изредка подрагивая, она нехотя отстранилась от Гермионы, смахнув пальцами влагу с заплаканного лица. — Поможешь с больными, апельсинка?

***

      Оглядываясь по сторонам, рассматривая больных, некоторые из которых возможно больше никогда не встанут с этих кроватей, Гермионе хотелось плакать. Рыдать в голос.       Снова.       Она только успокоилась.       Черт, опять.       С противоположной стороны комнаты послышались тихие звуки, что — то отдаленно напоминающее человеческий голос. Полувсхлип — полустон — полукрик.       Она знала, что многим из этой комнаты не терпится вновь вступить в бой, снова бороться за справедливость, одерживать победы и терпеть поражения. Не важно, лишь бы не сидеть без дела лишнюю минуту. И она понимала это. Понимала, что есть люди — бойцы, которым нельзя было останавливаться ни на секунду.       «Потому что остановишься, закроешь на минуту глаза — и в голове мгновенно вспоминаешь все, что видел на поле битвы».       Сегодня, вчера, завтра. Времени уже не существовало.       «Потому что остановишься, прикроешь глаза и в голове как картинки в калейдоскопе мелькают лица людей, жизни которых сегодня унесла матушка Судьба.»       «Потому что остановишься, тотчас задумаешься о том, правильно ли то, что ты делаешь».       «Потому что остановишься, начинаешь сомневаться в том, что все, ради чего ты каждый день отдаешь самого себя, все что у тебя есть, стоит таких потерь и смертей».       Поэтому таким людям нельзя была останавливаться. Им всегда нужно было находиться в самой гуще событий, лезть на рожон, получать экстремальные ощущения, накачивать свою кровь адреналином, ведь иначе они просто сгорят.       Перестанут быть самими собой.       Перестанут опалять всех вокруг своим пламенем. Потому что для некоторых людей «риск» — второе имя.       Гермиона была такой же. Когда была совсем юной, когда они с Гарри Роном в одиночку спасали порой даже весь мир. Потому началась война. Всего за семь лет учебы в Хогвартсе и постоянного ощущения потенциальной опасности, она устала от этого адреналина. Слишком много хлопот он доставлял…       Она отправилась учиться. Сначала в куда — то далеко, подальше от войны. Потом напротив, в самую гущу событий. А после снова в относительно спокойные места в Европе.       «Франция, Дания, Люксембург, Венеция.»       Тогда и разрушилась её дружба с Гарри и Роном. Начала рушиться. Самую малость.       Они отправились на поиски крестражей, руководствуясь лишь размытым, как считала Гермиона, планом старика Дамблдора и веря в то, что любовь спасет мир. Орден, под руководством Гарри Поттера, отказывался применять заклятия, прямо несущие смерть, неся огромные потери. Потери в несколько сотен человек на одной Битве. Теряя лучших, они сражались против Пожирателей смерти, которые не гнушались использованием никаких заклинаний, вне зависимости от того, насколько они были темными.       Заклинание для гниения изнутри.       Для сжигания изнутри.       Заклинания, от которых волосы на голове превращались в змей, которые кусали хозяина.       Заклинания, от которых плавилась кожа.       Заклинания, от которые конечности растекались по полу, как жидкий воск.       Заклинания, от которых «кровь стыла в жилах».       Зато когда поутихла дружба Золотого Трио, открылась новая история дружбы. И сестринской любви.       Когда Гермиона путешествовала по всех Европе, Габи всегда была с ней. Поддерживала во всем, помогала, была рядом в нужный момент. А Гермиона в ответ платили. Две сестры, которые дополнили друг друга, как бы пошло и заезженно это ни звучало, как две половинки одного целого.       Granger - golden — sister.       Они были словно воздух и вода.       В тех местах и областях, где было слишком мало одной, всегда было много другой.       Как в океане. Там где мало воздуха всегда есть много воды, а где почти нет воды, всегда хватает воздуха.       Там, где не было достаточно только знаний и интеллекта одной, была ловкость и хитрость другой.       Там, где не было достаточно только быстрых действий и спонтанных, были логика и рациональность другой.       Они защищали друг друга. Идеально дополняли. Были такими непохожими, но единым целым.       А еще была усталость. Хроническая — мать её — усталость. Что въелась под кожу, разжигая страх и ненависть.       И были бойцы. Они не могли сидеть на месте. Но и она не могла их отпустить. Не могла допустить того, что кто — то не поправится окончательно и через пару дней придет с разорванным швом или, не дай Мерлин, еще более покалеченными.       Потому что ни у кого в этой комнате не было легких травм.

***

      Но было кое — что ещё. Кое — что, что никак не давало Гермионе Грейнджер покоя.       Письма. А точнее три письма. Слегка шероховатые на ощупь конверты, с бумагой внутри. Бумага глянцевая, почти прозрачная, но отдаёт золотом и веет богатством.       Письма, подписанные красными чернилами.       «DM»       Двумя буквами, подозрительно напоминающими инициалы её бывшего сокурсника.              Драко Малфоя.       Письма, на которые она не могла и никогда бы не смогла ответить.       Письма, в которых Драко Малфой признавался ей в любви