Далеко

я ж

　 навек

　 　 любовью ранен —

еле-еле волочусь.

Небесная черта – преграда для люда простого, что не видывал на веку своём коней летучих, не смог обуздать зверя, седло чрез спину крепкую перекинув. Не вкушали сладостного вкуса на языке своём, не глядели на просторы владений Бога самого, не ощущали пальцы свирепого ветра, что волосы любил путать. Подобно муравьям по земле ступали и счастья не знали, где же свобода так чутко ценится! Альфы у небесной черты крепкие и могучие, оскалом и прищуром глаз львов напоминают, а благородностью – оленями. Справедливость и стойкость в крови течет рекою бурной, детям своим её передают словно дань. И сказаний, и легенд, и песен ведь всех и не вспомнить! Всё восхваляют их, воинов и правителей великих, в странах дальних поют о подвигах и крае суровом да богатом. А сколько молв по миру прошлось, как узнали, что сын великого крылатого – Чонгук омегу для сердца и души ищет в мужья, ведь негоже жить в одиночку да и волком выть. И сколько юношей и дев свататься к нему бежали, под венец с венком красных маков – не то всё! Говорил отец ему вещь важную – сердце слушать свое, чтоб оно пару почувствовало да и время знак даст. Ведь так и есть в мире этом: судьба сама найдёт дорогу к дому твоему, в дверь деревянную постучит и не отвертишься больше! Считай, и нет пути назад. Чонгук ведь истинного отыскать хочет, жизнь связать узами нерушимыми и детей в браке счастливом воспитать. Вот так-с вот! Чонгук уж разыскивает истинного, в каждом встречном душу родную высматривает, вот только молчит душа. Не екает сердце, в дрожь и холод не бросает как при болезни тяжкой, и в животе бабочки не порхают, а если уж порхают – то от голода поди. Матушка по голове гладит ласково рукою мягкой, но тяжёлой, и всё улыбается, словно в себе скрывает что-то, что-то очень важное! Да и не говорит ничегошеньки. И время бежало далеко вперед, гнало облака по небу лазурному и пряталось в диких травах, уж столько зим и лет сменили друг друга, а кровинушки нет всё. Минуло двадцать пять лет ему, Чонгуку, и тогда-то, кажется, щелкнуло что-то: а вдруг омега не в краях поднебесных? Вдруг у земель срединных ждёт суженого, а альфа медлит и медлит? И случай больно удачный попался! Ханён – отец Чонгуков, храбрым и авторитетным был, а владения в руках его были значительны, да что уж говорить: один конь летучий в землях срединных по цене камней драгоценных, а здесь, у черты небесной их взращивают и чтят – в семье у каждого члена быть обязан. Говорят, талисманы в боях и удачах они, хоть и своенравны. Кони отважных и свободных признают, а коли нет – так на дыбы встают и не оседлать их более. В землях срединных, среди коней да лошадей обычных они жить не могут, крылья расправляют да и вспоминай потом его, воспевай. Так и пришло известие предводителю крылатых от князя земель равнинных, в котором к себе приглашал да отношения наладить желал. И неспроста: который год засуха дикая в краю спокойном, голод безжалостный и смерть расхаживают, души несчастные забирают да и в рай отправляют. Спасенье одно княже видит: у соседей. Ханён послал письмо на день следующий, на заре, чтоб ко дню третьему оно дошло до рук правителя. Излагал мысли свои кратко да метко, голосом хитрым, точно лисьим, приговаривая:« Нечего им басни расписывать, беда не дремлет! » Так и Чонгука послал собираться в путь далёкий и тяжёлый, коней летучих велел снаряжать, а сам ночью, в спальне с женою спорил: – Суждено раз Чонгуку омегу нежную и хрупкую привезти, так уж воля Божья! Не станем вмешиваться, Ынби, – ворчал он, лежа на спине, пока жена закрывала окна. – Не дури, балда! Чонгук – истинный крылатый, напористый и грубый порою. Как же он с нежной омегой обращаться будет в нашем-то крае? Подстать ему партия нужна, понимаешь? Омега свободная и прямолинейная, но в то же время и ласковая, – Ынби удобно укладывается рядом, пока недовольный муж что-то бормочет. – Папа в детстве рассказывал, что есть омеги, способные косматых коней приручать, – она щёлкает его по лбу, морщины неглубокие пальцами разглаживая, – у них дерзкие речи, но тёплые души. Ынби тихонько смеётся. Ведь душа истинного на собственную похожа, она знает это прекрасно, а потому и сыну желает, чтоб счастье своё сыскать смог. И уверена Ынби: найдёт Чонгук омегу и домой приведёт. Обязательно приведёт. – А верность их у чёрта на куличиках, да? – Ханён отворачивается от жены, кряхтит, но руки её, обнимающие поперёк груди его, сжимает в своих. – В неведомых краях затерялась и найти её надобно... – А если и так, то Чонгук отыскать сможет, ты уж не волнуйся. А он и не волнуется: в сыне уверен, ведь храбрым воином воспитал. А на день следующий, с утра пораньше, кони крылья расправят и взлетят, покуда трое альф в путь отправятся, в земли срединные, где уж ждут их с нетерпением король и омега одна, но это чуть позже. А пока трое альф отправляются далеко, далеко, далеко.

***

Не гуляет музыка в некогда постоялом дворе, где любят баловаться пойлом крепким, где молва распространяется, где долинники отдыхают вечерами. Тишина в пабе смертная стоит, а двери уже который день для гостей открыты, пришёл бы хоть кто. Засуха дикая в края спокойные пришла да тот самый покой забрала, насильно отняла. Души людские морит голодом, отправляет кого на небеса чистые, кого в чертоги ада. Не щадит Бог никого, молитвам не внемлет. Будто детей своих земных позабыл. В поле работы всё ведутся, да только с каждым днём альф да омег все меньше и меньше, и несмотря на немилость природы не уходят от работы они, не боятся и не прячутся. Ведь у каждого в домишке есть кто-то, кто ждёт их верно и днями, и ночами. Не оставят детей любимых одних, смерть верную отпугивая. Тэхён кусает губы и пальцем стирает толстый слой пыли с деревянной стойки, и пишет витиеватым почерком размашистое «Помоги». Сердце словно в оковы горячие заключили и отпускать не хотят. Ещё один год засушливый таверна не переживёт, верно разорится, а омеге, что и идти некуда – пыль глотать лишь останется. – Уж и их потеряем скоро, – хозяин таверны, старый бета губы тонкие кусает да на омегу поглядывает, что зажигал посетителей да плясками и танцами развлекал. Некогда веселье жило здесь, казалось, что навсегда поселилось. – Разоримся да и всё! Тэхён уши ладонями закрыть хочет и не слушать правду болючую. Засуха голодом морит нещадно, а Боги души забирают, лишь милым и чутким открывая золотые ворота. Надежда где-то внутри теплится, а сердце велит ждать. А времени ведь в обрез... – Всех забрали, – кулаком ударяет по столу бета, озлобленно брови к переносице сводит и дышит ртом. – Вся семья моя лежит под землёй чёрствой, все в агонии умирали! Когда ж закончится это? – Слезы медленно стекают по загорелым, покрытым крестьянским загаром щекам, теряясь в пыльно-сером воротнике растянутой рубахи. Кажется, что не замечает слез собственных бета, лишь роняет их уже бесшумно, омегу рядом не замечая. А Тэхён привык. Короткие печали, что в груди засели, иногда наружу вырываются и не остановить их никак. Бета смыслы свои теряет быстро, увядает и растворяется в своей боли, и Тэхену до дрожи в теле слабом помочь хочет ему. Жалостливо поглядывая на спину сгорбленную, он заводит руки за спину и отступает назад. Шаг назад делает, ведь знает, что хозяин таверны злиться будет и кричать, а от того ещё сквернее. – Лишь ты остался со мною, – хрипит неожиданно тот, заставляя омегу взгляд поднять удивлённый. – Когда появился тут впервые, глазами блестящими хлопал и руки к груди прижимал... Украл наши сердца так беспечно! – поворачивается лицом к нему, не стыдясь глаз покрасневших, – не ребёнком, самим ангелом явился передо мной, снегом на мою голову! Близок час, когда и я вслед за всеми уйду, только ты держись. Тебе нельзя туда. – Головой качает, – молодым не место там. Скрипя дощатыми половицами и сердцем собственным, уходит он, оставляя Тэхена одного. А омега и рад быть один: нерадостные и такие правдивые речи старика пугают душу молодую, до слез горьких доводят. Он, бета, забрал его себе, уберёг от смерти, закрыл от беды собою, как кони крылатые жеребят своих. Когда пожары буйные свирепо бросались на крыши ветхие, омега один остался. Пламя красное всё забрало, что было так любимо, оставило отпечаток на щеке правой, испещренной ожогами. Бета и муж его приютили, кажется, в самой душе ребёнка малого, пожалели, не отдали на растерзание холодным зимам и смерти. Они детство подарили крошке, рассказывая о жизни там, где под солнцем царит жизнь, где свободу можно потрогать руками. Учили жить так, как хотели сами. Как истинного крылатого. Потому что сами были родом с черты небесной. Тэхен вкушал те сказки и легенды, мечтал потрепать крылатого по гриве густой и оторвать ноги от земли. Рос в любви и надеждах, а после все оборвалось. И на восемнадцатом году жизни он остался с одним крылом – со стареньким бетой, чьи печали вырываются из худой груди тёмными ночами. Он остался с одним сломанным крылом. По израненной щеке бежит слеза, упавшая с ресниц. Только одна, потому что знает омега: за нею верной сестрою побежит другая. И тогда закончатся силы, мир погаснет навсегда, задушат горькие мысли. – Нельзя, – шепчет себе строго, стискивая зубы. И не успевает утереть солёную дорожку, как звенит колокольчик и дверь отворяется, впуская омег и альф усталых с поля. Тэхён улыбку на лицо натягивает, чтоб не узнал никто о тяготах и спешит обслужить, наливая холодного пойла в высокие стаканы. – Споешь нам? – хрипит старик в углу. И омега поёт. Поёт о любви, про крылатых коней и красных вечерах. Он, перебирая струны гитары, душу свою обнажает, дарит простым крестьянам кусочек счастья, которого так не хватает. А старенький бета, тихо в углу сидевший, улыбается ему счастливо, когда слышит песни отрывок, о которой однажды сам поведал: Корабли под парусами, Под павлиньими хвостами, И ведьмы нежнее и краше меня. У них теплые плечи и дерзкие речи, Посмотри, как тают свечи в темноте высоко, Где кони крылаты, а ветры косматы, И это все далеко, далеко, далеко * А ночью поздней, когда паб вновь опустеет и лошади начнут засыпать в денниках, он подойдёт к омеге, обнимет крепко, к груди прижав по-отечески. – Я горжусь тобою, – скажет бета, вдыхая заветный запах цветов. И это будет свыше всех земных благ, всех радостей. От этого на душе станет легко и беспечно, это толчок даст. Тэхён поклянётся ему, что ещё лучше будет, пусть только тот верит в него. А бета хитро улыбнётся, по носу щелкнет и по щеке шершавой проведёт сухой ладонью. – Лучше тебя будут только твои дети, Тэ. Кони летучие недовольно ржут да трясут тяжёлыми головами, норовя расправить крылья большие, стоит сойти на срединную землю. Она сухая, смятая под чужими копытами. Чонгук смахивает волосы чёрные назад да на небо полуденное смотрит, сидя под кроной дерева. Духота стоит невозможная, а под лучами солнца, глядишь и ожоги на золотой коже останутся. – Не щадит природа долинников, – приближённый – Юнги рядом присаживается, жадными глотками осушая бутыль с водою. – Под палящим солнцем работают, не жалея себя. – Пожалеешь себя – умрёшь с голоду, – отвечает альфа, – налоги вновь подняли, чтоб столицу прокормить. Срединные земли медленно увядают, подобно колосьям ржи и пшеницы, засыхают прохладные ручьи, убивая крупный скот. Ненастье настигло долину, что не была готова, пока черта поднебесная расцветает. Вновь и вновь Бог к ней благосклонен, потому что нет в крае распрей и убийств, нет места кровной мести. Долина жестока, быть может поэтому Бог разгневался? До столицы в жару такую – смерть гиблая, а потому решают они до ближайшей деревеньки долететь, а там уж и гляди – силы найдутся. Крылатые вновь коней седлают, желая поскорее добраться да испить хоть капельку воды. Впереди и позади остаются одинаковые картины: дряхлые и тощие срединники, что отчаянно за жизнь борются, пока в Чонгуке боль плещется. Он коня подстегивает, гоня. А к вечеру долетают до деревеньки. На них ребятня смотрит глазами яркими, под ногами маячит, пальцами тыкая: – Мам, погляди! Кони летучие, – мальчишки рыбешек напоминают: зеницы стеклянные, а рты совсем не закрываются, – они прилететь к нам помогли, мам! – Ох, какое же счастье, – крестьяне разглядывают их как спасение верное, – неужто, не спим? – и щипают неверяще по щекам худым, словно и в правду проснуться хотят. Да только не сон это вовсе. – Не подскажите, где тут остановиться можно? – обращается Чонгук к толпе, давая мальчуганам парочку яблок, что в сумке лежали. – Так вы в паб загляните, там Тэхён радушно встретит да ещё и споет! – Ведите, – садит альфа ребёнка на колени свои, чтоб прокатить, а малыш всё смеётся, за гриву держится крепко, на маму свою счастливую поглядывая. А на пороге паба самого их бета опешивший встречает, что в кашле сухом и сдирающим заходится. Он, только коней летучих увидя, к ним бросается, вспоминая как и сам однажды, в молодости свежей коня такого нашёл и обуздал, и несмотря на одно крыло поломанное полюбил всей душою. А когда тяжкое решение принял – в срединные земли перекочевать, со слезами, но отпустил он зверьё в небо. « – Улетай же, – говорил бета, смотря на кровавый закат, пока в груди полыхал огонь. – Пора прощаться, – и в глаза умные смотрел. Видел в них весь мир, в голубых радужках, в вкраплениях, в чёрном зрачке, – спасибо, дорогой друг... » – В сарай их? – кивает Юнги на полуразвалившуюся постройку подле паба. – Тесновато им будет, – бета мигом подбегает к ним, сбросив наваждение такое сладкое и приятное. – А вон на постоялом дворе оставьте, там же и заночуете. Когда кони летучие уж отдыхают в денниках, а комнаты оплачены, идут крылатые к тому пабу, слыша с самой улицы возгласы и голоса разные. Внутри душновато, горят лампы тусклые, создавая атмосферу лёгкости. Завидя крылатых, срединники радуются да поднимают стаканы с пойлом. Бета сажает их поодаль от народа, ворча под нос, мол, дайте людям отдохнуть. А после когда шум чуть смолк, заиграла гитара, и голос хриплый растворился в прозрачном воздухе. Крылатые разглядеть пытаются, кто же поёт, да только с мест их не видно омеги, чьи глаза пламенем объяты, а сердце выпрыгнуть намеревается. Чонгук вздрагивает, пытается разглядеть, чуя аромат, что будоражит разум. Сглатывает тяжело, залпом осушая стакан. Только тёмные волнистые волосы видать на макушке. – Ты чего? – Наклоняется Юнги к нему поближе, заметив серьёзное лицо его, – не нравится поди? – и кивает на певца, которому хлопают срединники. – Устал, – врёт он нагло. Отчего-то не клонит в сон, силы словно появились, только ж почему? Не догадывается верно крылатый, кто стоит перед ним в паре шагов.

***

– Тэхён, крылатые! – кричит бета, забегая в паб, одышку удушающую игнорируя, – подготовь всё мигом. А омега и ушам не верит – крылатые не останавливались в землях срединных долгое время, так неужто взаправду князь помощи решил просить у них? Тэхён волосы непослушные приглаживает, а когда народ начинает приходить, наливает им пойла. Он украдкой видит могучих крылатых альф, останавливаясь взглядом на одном из них. Альфа коренастый и ладно сложенный, волосы чёрные блестят в тусклом свете, а глаза... В омутах тёмных омеге век бы тонуть. Он поёт, пальцами водя по струнам, пока в мыслях плотно засел незнакомец. Разум всё картины рисует, как крылатый своего коня гладит по гриве густой, летает где-то далеко-далеко в облаках. Не замечает, как чуть выпускает феромоны свои, не замечает и взгляда острого того самого альфы, что зеницы от него не сводит. И думает о том, что сегодняшняя ночь судьбоносная, что увидит своими глазами коня крылатого, втайне ото всех, пробравшись в денник...

***

Чонгук ворочается на скрипучей узкой кровати, проклинает всё, на чем мир стоит. Духота с ума его сводит, пока братья мирно сопят. Грязно ругнувшись, он поднимается и, натянув штаны льняные, идет прямиком к хлеву, где в стойлах ржут недовольные летучие кони. Он даже отсюда чует своего зверя, что отчаянно рвётся на свободу, да и чего уж говорить: в денниках уж попрохладнее. Быть может там уснуть получится? На улице тихонько стрекочут цикады, им вторят кузнечики. Они поют громко в тишине ночной под танцы светлячков ярких. А в небе луна. Полная и такая непривычно далёкая. Лёгкий ветер поднимается, щекоча голую кожу крепкий груди и мощных рук, что всегда за поводья надежно держатся. Чонгук торопится к коням, проходит в конец самый, откуда шорохи слышны да шепоток человеческий. Кто-то воркует ласково со зверем его? Притаился он, в темень всматриваясь, и видит. И чувствует! Природный запах цветов полевых нежный, да такой сладкий до боли в груди! Проникает в каждую клетку тела и всё никак его из головы не выкинуть. Чонгук кусает губу нижнюю, сдерживаясь еле: истинный тут, рядом совсем. А между тем половинка-то совсем не замечает его, стоит спиною в чёрных одеждах да коня могучего гладит по спине мощной. И как не боится только! Зверь требовательный и своенравный ведь чужих не приветствует, а тут ластится к рукам омежьим, головой тяжёлой бодая. Незнакомец хихикает, под нос комплименты говорит коню, вспоминая слова, произнесённые бетой стареньким когда-то: «Увидишь коня летучего в долине нашей – не боись, приласкай. Он вестник перемен хороших» – Быть может, ты есть знак для нас? – Чонгук голосок слышит тихий, что явно не к нему обращается. Уши навостряет, чтоб услышать всё, да напрягается, порывы сердечные в себе скрывая за замками. – Счастья наконец принесете срединным землям и покой? Лбом прижимается к лошадиному, глаза прикрывая. Только этого и надо: счастья да покоя, чтоб дома не знали бед и гнева Бога. Они здесь связаны навечно кандалами, так пусть же путы ослабнут, воздуха дадут. Чонгук выбирается из-под укрытия, надвигается тихо да останавливается в трёх шагах от них. Конь летучий, почуяв хозяина своего, ржёт радостно и громко, омегу пугая. Тэхён оборачивается да и застывает в страхе: альфа коренастый и высокий стоит, прижав руки к груди крепкой. Маску выше поднимает до глаз карих, чтоб не понял ничегошеньки и, собрав остатки храбрости своей, вперёд поддаётся, намеревая гостя с толку сбить. А тот только носом ведёт да зеницами сверкает. Хватает омегу за руку тонкую и к груди полыхающей прижимает! Слышит, как сердце испуганное бьётся, подобно птице в клетке! Тэхён брыкается, моля всех богов о помощи, но губ не размыкает: звук издаст – и поймёт альфа, кого поймать сумел. – Да откуда ж в тебе сил столько? – ухмыляется Чонгук. Забавляют чужие потуги выбраться, чего уж. В нём силы, как на тридцать таких омег, а незнакомец всё пытается. – Не рыпайся, зверьё разбудишь, – строго и низко говорит, когда Тэхён ведро жестяное с водою ногой задевает, а то и с грохотом падает. Только не слушается истинный альфу, всё глазами сверкает и смотрит с вызовом да страхом. – Не рыпайся, кому говорю! Встряхивает чуть тельце сжавшееся. – С конем летучим поворковать решил на ночь глядя? – и тишина в ответ. – А если б цапнул? Тэхён, зубы стиснув, головою вертит, мол, не цапнул бы. И прекращает свои жалкие потуги освободиться, устав порядком, да и чего ж говорить: в таких руках впервые, в таких руках смиренным быть хочется, податливым, тихим. От мыслей странных отмахиваться-то не хочется, вот только в животе теплеет и мурашки бегут по коже. Тяжело сглатывает, представив такого альфу рядом с собою, что всегда прикрывать за спиною крепкой будет, в обиду не давать и любить... А между тем Чонгук ворчит, что конь летучий мог денник в щепки переворошить, скот напугать, и от бед бы не отвертелся незнакомец. – Да знаю я, как с конями летучими вести себя! – гаркает омега своенравный недовольно, себя раскрывая. И где это видано, чтоб срединник коня такого приручил к рукам? Он губы поджимает, когда альфа вмиг затихает и опускает на пол дощатый, неожидав. Пальцами хваткими он срывает маску с лица красивого да только темень! И очертания видно лишь! А незнакомец его руки от себя отрывает и бежит на выход скорее, пока не рванули вслед за ним. Всё пытается сердце своё унять, что в бешеном ритме по новой заходится каждый Божий раз, стоит подумать об альфе. Уже в комнате своей омега на простынях воротится, с бока на бок вертится и забыть пытается встречу неожиданную. И глаза эти тёмные, что с укором смотрели, но не со злостью. А может там ещё и было место заинтересованности? И как же хорошо, что нет в хлеву света! А в тайне хочется ещё встреч, вот только что-то подсказывает, что не будет их более. И тоскливо от того, что в срединных землях не сможет поселиться альфа этот! А Чонгук всё в тяжких раздумьях тонет: где омегу уже видал? Как коня обуздал свирепого долинник простой? Сжимает в пальцах маску до побеления в костяшках, удобно устроясь подле коня на сене свежем. Засыпает к рассвету, принимая: за ночного гостя своего биться будет и заберёт с собою, в поднебесную черту! – Да вот он где, – сквозь дрему слышит альфа голос Юнги. Спросонья голову поднимает лохматую, в волосах травинки сухие запутались. Он глаза заспанные трет, лениво на ноги подымаясь да оглядываясь. В воздухе пыль летает, и солнечные лучики пробираются чрез деревянные стены хлева. Дремлет ещё скот, верно не больше четырех утра. Их кони только ретивые неспокойно стоят, мечтая поскорее крылья расправить. – Боялся за них что ли? – кивает на зверей своих, а после рядом плюхается на сено. – Не спалось, вот и сюда заглянул, – отмахивается, зевая. – Заглянул, так и обмер. Долинника застал ночью здесь, – смотрит на друга и усмехается тихо, пока в груди-то полыхает, – Коня моего приласкал. – Узнал кто? – хмурится на слова сказанные, – воришка поди? Головой качает Чонгук. Нет. Уж точно нет. Не способен такой омега на дела подлые. – Говорил, что знает как с летучими обращаться, да только откуда? И почему он, – кивает на коня недовольного, – ластиться начал к руке чужой? – тормошит ладонью взлохмаченные волосы, – и омега этот... – сглатывает, ночь вспоминая. – Пах дивно очень. Юнги бровь вопросительно поднимает, поглядывая косо на друга близкого. Уж странно больно поведение его, влюбился что ли? Али истинного встретил? Вот так да. Им выдвигаться скоро, а тут делами любовными попахивает. Он рукава рубахи заправляет чуть, ноги вытягивая. – Чем пах твой гость ночной? – уж догадку проверять решил сейчас. Вдруг и правда кровинушка нашлась? Чонгук голову резко к нему поворачивает и вновь качает. А Юнги ресницами хлопает. По взгляду черных зениц понимает всё. За ночь всё завертелось, стоило оставить Чона одного! – Имя-то сказал? – Нет, убежал, быстрый, зараза. А когда они в дом возвращаются, за завтрак принимаясь, тихо интересуется: – И чего надумал? – не надо Юнги распинаться, чтоб поняли его. Тут вопрос ребром стоит: Как быть? Вдруг омега замужем? Иль не захочет свой дом оставлять? Да и как найти-то теперь его? Единый и вся небесная рать! Хочется ведь гостя ночного ещё разок повстречать! – Сначала дела решить надо, – напоминает он. Пусть сердце плачет, на душе скребутся кошки несчастные, но долг выполнить надо. А за истинным обязательно вернётся, куда без него? Подождать только надо. Они подкидывают щедро монет золотых на постоялом дворе и идут в паб вчерашний, чтоб пойла взять до столицы. Захотят да никогошеньки нет: все в поле, и только за стойкой деревянной макушка волнистая видна. Чонгук ближе подходит, полной грудью вздыхает горьковатый запах настоек и сушенных ягод да млеет, аж губы распахивает: ароматик-то до боли знакомый! Омега, поправляя ворот льняной рубашки, поднимается и пучит смешно глаза в неверии. Что за дела такие? Стоят да глазеют друг на друга, как бараны на новые ворота и, верно, одни и те же мысли в головах крутятся. Стечение обстоятельств такое? Нет! Ну судьба поди... Омега виду старается не подавать: смотрит упрямо, мол, чего хотели, гости дорогие, а сам несколько раз готов был деру дать. Молится мысленно да думает: неужто лицом смог разглядеть омежье в темноте? А альфа смотрит цепко, приближаясь, вплотную встаёт, лицо рассматривая. Красиво. Глаза карие, опьяняющие похлеще вина красного, ресницы длинющие, словно крылья коней поднебесных, шрам... ничуть не портящий лицо миловидное. Чонгук всё смотрит, бегая по коже взглядом, не в силах оторваться, чуть дышит запахом сводящим с ума. – Коня моего приручил, а дальше что? – хрипло получается, слюну сглатывая. – Какого коня? – шёпотом в ответ дерзко. Омега голову вскидывает так, что кудряшки пружинят слегка и было отходит назад, как этот альфа оголтелый за руку хватает, и шагу не давая ступить. Тэхён каменеет вмиг, в глаза наглому крылатому смотрит с вызовом. – Отпусти бегом! – А не то? – ухмыляется альфа. – Не то закричу! – Кричи хоть до утра следующего! И ведь понимают оба, что никто и писка не издаст. Взгляды – клинки острые, пронизывают и сканируют друг друга, словно порезать на кусочки мелкие хотят. Альфа в душе ликует: омега своевольная, отнюдь не слабая духом и душой. Рокотать аж хочется да в небо! – Дикарь,– бубнит под нос. – Ну так что? – Чонгук на кота довольного походит, искрится как пятак начищенный, и не скрывает этого вовсе. – Меня крылатый воспитывал, понятно? – хмурится омега, пытаясь руку из плена чужих достать. – Учил не бояться коней летучих, про них рассказывал много, так и поселил мечту в душе воочию увидеть зверей поднебесных, ясно? – горячая ладонь альфы освобождает холодную омежью, которую тот прячет сразу за спиною. Чонгук кивает удовлетворённо, как и знал, что омега не вор и не разбойник никакой! – Так уж и быть, как вернусь сюда, так прокачу верхом, – словно одолжение делает и, на удивлённые глаза посматривая, смеётся хрипло. Да так, что мурашки по коже забегали! – Смеяться надо мною вздумал? – недовольно спрашивает, а сам трепещет и в восхищении заходится. – Никак нет, – отсмеявшись говорит, вновь руку чужую находит да теплом, жаром! греет, – должен же крылатый хоть раз на коне летучем облака потрогать, – и улыбается красиво, видя на лице омежьем то ли смущение, то ли удивление. – Имя хоть скажешь перед отъездом? А омега ладонь чужую крепче стискивает и ехидно смеётся: – Как облака потрогаю, сидя на коне твоём, так и скажу! – и убегает быстро к стойке, протягивая бутыль с алкоголем некрепким. И как догадался только? – Обещай! – ревниво требует альфа, в сумку кладя ещё и ягод для коня. Уходя, оборачивается он, чтобы взглянуть ещё разочек и увидеть широкую улыбку на лице омежьем, а после говорит, чтоб истинный услышал да запомнил: – Я через пару тройку дней вернусь, жди только, – и добавляет, секунду погодя, – Меня Чонгуком звать. И тихо дверь прикрывает. Тэхён выдыхает протяжно, всё не верит никак и по щеке шершавой себя щипает. От голоса и слов его смущающих внутри переворачивается всё. Горит кожа, словно кипятком Тэхён её ошпарил, вновь в объятиях пламени запутался. Вот только не в жгучем огне, а мягком тепле, которое на боль не способно. Он голову на руки сложенные кладёт, встречу предвкушая, и шепчет тихо-тихо, чтоб ни одна живая душа не услышала: – Хорошей дороги, крылатый Чонгук. К окну бежит, чтоб еще раз взглянуть, вдогонку прокричать хочется. Стоит глаза прикрыть блестящие – так они и парят где-то над землёю всей четой, дотрагиваясь сапогами до самих небес. И верить же хочется, что и он тоже сможет оказаться в небе, щурясь от солнца лучистого и воздуха свежайшего. Будет проноситься над землёю, смотря на реки и озера как на зеркала, видя своё отражение и мчась куда-то далеко-далеко. Далеко-далеко, к самому Богу. Тэхён на улицу срывается, чертыхаясь и запрокидывая голову наверх, желает рассмотреть поближе крылатых. И видит их всего мгновение, самую малость, пока не теряются среди деревьев вдалеке. А в душе теплится что-то такое, отчего становится радостно. Предвкушение встречи, верно, убьёт, накроет Тэхёна с головою волнами, но точно осчастливит. Омега вытягивает ладонь сухую к небу, словно хочет притронуться до него, уменьшая с каждой мыслью расстояния, прикрывает веки и улыбается. Всё будет...

***

Чонгук не запоминает лиц и проносящихся мимо пейзажей. Он, гоня преследующие мысли, словно мягкие облака, держится ровно и крепко, смотрит на кованые ворота, ведущие в столицу. Прибыли почти за сутки, в то время как народ срединный добирается за все три, а то и пять. Кони топчутся, вздымая пыль дорожную, чихают громко, гривами тряся. Жажда мучает зверьё неумолимо, жара добивает, а они всё терпят, и единственное, чего крылатые хотят – так это покоя для коней своих. Юнги фыркает, промакивая пот с шеи. – Гости дорогие! – головы поворачивают на звук. Навстречу им ковыляет на старенькой кляче бета, видно советник княжича. Он подгоняет худющую лошадь, пока та лениво хвостом вертит, замедляясь назло то ли своему наезднику, то ли своей судьбе. – Что ж ты старая! Бегом давай! Чонгук с сожалением смотрит на бету, а после в глаза нахальные животинки. Усмехается, своего коня бодро тормоша за гриву. – Прошу, следуйте за мною! Княжич и весь двор уже заждался Вас, – тараторит он, пускаясь наконец лёгкой рысцой. – Небось поседели, пока ждали, – ворчит справа Юнги, прожигая спину советника. – За трое суток к ним спустились с небес! – Не нагоняй, – отрезает Чонгук. Улицы длинные и пестреющие, отовсюду гомон слышится, ребячье под ногами путается, собаки бродячие воют. Здесь жизнь ключом бьёт, пока народ простой деревнями гибнет, оставляя домишки перекошенные да ветхие. Ведут их долго, словно показывают зверушек поднебесных. А когда у замка княжича останавливаются, так совсем худо становится: весь двор заполнен дворянами да интеллигенцией. Разодетые, словно на бал собрались! – Видимо и правда заждались, – Юнги недоуменно шепчет, чувствуя взгляды до боли сальные и липкие. Они сходят на землю, но зверьё конюхам в руки на дают: не доверяют своё никому. – Добро пожаловать, дорогие крылатые! Как Ваша дорога, устали поди? – княжич представлялся Чонгуку совсем уж другим. Этот какой-то долговязый, смазливый, улыбается приторно, аж тошно! Кафтан расшит камнями драгоценными, на голове корона, само солнце напоминающее. Ослепляет крылатых в прямом смысле, солнце собой затмевая. И выглядят они несуразно в своих мешковатых одеждах, пропитанных потом и пылью, природным запахом коней, лишне на фоне богатого двора, что полон знатью. Омеги всё губы облизывают, руками тонкими манят к себе, желая капельки внимания от гостей. А альфы на них и не смотрят: у Чонгука истинный нашёлся, а Юнги брезгливым взглядом каждого обводит да нос воротит. Долинники работы чураются, любят одеваться изысканно, на балах ошиваться душами неприкаянными в поиске богатеньких мужчин. Не по сердцу его такое общество. – Спасибо, княже,– любезностями одаривают друг друга, руки жмут. – Отчего ж не устали? Ещё как, только давайте-ка отдых отставим на другое время, – поглядывает в сторону придворных и гостей да намекает, что празднество неуместно вовсе. – Да что ж вы, дорогой друг! Успеется ещё дела обсудить, вечером оркестр прибудет, гости уже здесь, не хотели бы познакомиться с остальными? Княжич руками плещет, словно мельница, да про праздник молвит, зовя к замку. – Вы своих могучих друзей, – кивает на коней, что неспокойно по камням выложенным топчутся, – в деннике оставьте, присмотрят за ними. – Неужто долинники знают как обращаться с крылатым зверьем? – Юнги бровь недоуменно поднимает, ничуть не смущаясь грязных одежд и сапог. – Мы уж сами, княже. А Вы пока... – А мы подготовим пока обед, – зыркает княжич злобно в толпу, высматривая конюха несчастного. На том и порешили. Коней вновь в самом конце денника темного оставили. Те фыркают раздражённо, крылами машут в тесном стойле да неспокойно головами трясут. Рвутся домой, в неволе злясь. – Видно, хотят хорошо впечатлить, – задумчиво и несколько равнодушно говорит Юнги, морщась от летающих в деннике мух. Те норовят сесть на лицо и путаются в взлохмаченных волосах. – Не удумали б только ничего. – А они уже, – напоминает Чон об омегах. Они поглядывают друг на друга угрюмо, совсем не желая в замок идти. Им и тут хорошо, в тесноте со своим зверьем да не в обиде. Но всё же поднимаются и следуют за слугой, что шустро перебирает ножками, топая и показывая покои на верхнем этаже. Их отводят в купальни и предоставляют одежды, что чуток не подходят по размерам. Откуда ж у долинников, живущих подле двора княжеского и не знающих о труде честном ровно ничего, такое тело да руки как у крылатых? Вот и Чонгук не знает, стараясь не вздыхать полной грудью, чтоб камзол не разошелся. – Особо руками не маши,– кивает он на Юнги, что потянуться от души хотел. Да так и замер статуей недовольной. – У меня подштанники больше этих брюк в два раза! – кряхтит, двигаясь к выходу. Их верно ждали. В светлой зале – княжеской обеденной проносится гомон. Приторные речи слышны в глубинах коридоров, они, словно от стен отскакивают, по черепу бьют как копытом, уносясь дальше. Чонгук морщится, но вида не подаёт, когда их со звоном бокалов хрустальных встречают. – А вот и наши гости! Друзья, присаживайтесь рядом! – княжич, сидевший во главе стола, кивает на стулья рядом, обратно в кресло плюхаясь. – Угощайтесь, дорогие... Ломился стол праздничный, слуги то и дело сновали меж приглашённой знатью, что вела исключительно светские беседы. Аристократы по своей природе, они, изысканно оттопырив мизинцы, принимались за кушанья, княжича боготворили да чокались. – Как в Ваших краях, дорогие крылатые? – курносый омега, сидевший поодаль от Чонгука и взгляды-стрелы бросавший на него, задирает подбородок и голоском тоненьким спрашивает. – Говорят, у вас что не год, так новые успехи! То в делах крестьянских, то в политике! Неужто, такое взаправду бывает? – Всё на этом свете бывает, – просто пожимает плечами Чонгук, по лбу мысленно себя бьёт, чтоб движений лишних не делал. Никто словно и не замечает, как им некомфортно с Юнги сидеть так и не дышать вовсе. Хочется лишь снять тряпьё неудобное и домой возвратиться, ей-богу! – Наш народ усердлив и своенравен, через силу, но своё получим, – а в мыслях-то омега! Не тот, что вопросы задаёт дежурные и всё внимание желает привлечь, а истинный! Который остался далеко-далеко позади, в пабе старом, где так любит веселиться простой народ под песни его. – Немалую роль играют ведь личные качества правителя, – глазками хлопает да губы облизывает. – Наш княжич со всеми приветлив и обходителен, не правда ли? – Устами младенца! – шутит Юнги, чокаясь с гостями. – О женитьбе ещё не думали? – невзначай спрашивает княжич, когда аристократы было успокоились и принялись за десерты. – Думали, но пока судьба прячет от меня истинного, – врёт да не краснеет, – Всё рыщу по свету... – Так быть может кровинушка в нашем крае потерялась? – и прав же княжич, – среди дворян жениха ищет, а Вы там, у черты Поднебесной. – Всё может быть, княжич. – Так сегодня на вечер прибудет множество омег, Вы уж присмотритесь, – подобно отцу молвит княжич, – и к княжеской семье, – добавляет тихонько, чтоб крылатого не спугнуть. – Братец двоюродный всё никак альфу не сыщет, быть может... – Быть может, и найду, – легко говорит Чонгук, а сам мысленно глаза закатывает, – намёк понят, княжич. – А после добавляет, пресекая разговоры глупые на корню, – не ретироваться ли нам в Ваш кабинет? Подпишем договор да... – Куда ж Вы так торопитесь? – Дела не требуют задержки, дорогой княжич. Рукою крепкой он размашисто ставит печать с гербом коня крылатого, обещая помочь. Помочь тем, кто бедствует. Помочь тем, кто гибнет. Помочь тем, кто ещё под гнётом налогов и засухи живет. Он не мог не, ведь таков закон крылатых – не бросать в беде.

***

Старенький бета, ругнувшись грязно, хрипло кашляет да смахивает испарину со лба. Внутри всё огнём горит, пронзает грудь боль, забирает силы жизненные. Он в бреду заходится вторые сутки, скрывал болезнь свою от Тэхена, кто за ладонь иссушенную держал и век не смыкал. Хотел уберечь сына, чтоб не слез не проливал горестных, вот только омега всхлипывает тихо каждый раз, стоит ему в сон беспокойный провалиться. Тэхён всех лекарей в округе оббежал, стирая ноги в мозоли, на помощь надеялся, да только те головою качали и губы поджимали. – Всему приходит конец, – говорили они с сожалением, пока сердце омежье на куски разбивалось, а душа кричала зверем раненым. – Тебе нужно набираться сил, а не торчать подле старика, – уж когда за полночь пробило, а омега сидел у изголовья кровати беты, почувствовал он прикосновение легкое-легкое. Гладили сухие руки по шраму на щеке ласково, с любовью. – И чего нюни распустил? Разве так мы учили тебя? Тэхён голову склоняет, крепче к руке прижимается да понуро сглатывает. Ему сильным быть хочется перед отцом, вот только не получается вовсе. Словно все тяготы мира свалились комком снега холодного на его плечи. Омега трясёт головой. – Да ну? – шутить пытается, заходясь вновь кашлем, что горло сдирает. – Встречать врагов с высокой поднятой головой, – в унисон молвят тихо. – И смерть мою встретим без излишней влаги, – про слезы омежьи верно говорит бета. – Какая смерть, бредишь? Лекари уже готовят снадобье, – тараторит опешивший Тэхён, глаза на отца поднимая. – Чего дуришь, балда? Я век живу на этом свете, а ты мне, – сурово бета отвешивает подзатыльник омеге, а после принимается волосы тёмные и волнистые гладить, перебирая сквозь пальцы негнущиеся. – Ересь на уши вешаешь! – Что я делать буду без тебя? – отчаянно звучит надломленный голос. – Если летучие кони остаются без одного крыла, перед ними стоит сложный выбор: смерть верная или долгая и упорная работа. Однажды я видел коня такого и глаз оторвать от него мог, – усмехается бета, переваливаясь на бок, чтоб в покрасневшие зеницы смотреть, – товарищи мои смеялись над ним, называли конём никчёмным, а я верил, что он взлетит. Как думаешь, что с ним стало? – Он взлетел?.. – И показал всем на что способно его сердце, воля и вера, – улыбается бета, – тот альфа обнажит перед тобою весь мир, и ты поймёшь, насколько он красив и свободен. – Чего о нём вспомнил? – тушуется омега, губы кусая. – Ты искрился от счастья, – признается, словно разузнал его секрет. – А мне для своего счастья не нужно ничего. Я буду наблюдать за тобою с небес, ветром гладить по твоим волосам, – а у самого в глазах самые чистые слезы. Голос его всё тише и слабее, но так важно сказать омеге всё, чтоб не переживал и не губил себя душевными терзаниями. – Покинь эту иссушенную землю, Тэхён. Живи вдали отсюда. – Шепчет уж обессиленно, а омега глазам не верит, слышать его не хочет, – отыщи свою свободу, ты ведь истинный крылатый. – Он тоже так говорил, отец... Бета смотрит сонно, еле моргает, совсем не обращает внимания на стекающие по щекам слезы. Запоминает до мельчайших деталей сына, чьи руки неконтролируемо дрожат, кто на крик отчаянный переходит. Бета прикрывает глаза и видит не темноту, а крылатого коня перед собою. Он топчется и ждёт своего хозяина, чтоб вместе с ним улететь на небеса. Взмахивая пёстрыми крыльями и лавируя меж облаков пушистых и белых, они вдвоём покидают этот мир. Их забирает не смерть. Их забирает к себе сам Бог, что протягивает руки к своим детям, что открывает свои владения двум могучим сердцам... И пока на землях равнинных увядает всё живое, могила беты не пуста: на ней, лежат букеты самых разных и красочных цветов.

***

Ворот рубашки душит неимоверно, и думается крылатым, что это пытка самая жестокая. К вечеру, когда сумерки опустились на столицу, прибыли гости. Разодетые и намалеванные они с жадностью смотрели на гостей поднебесных, втягивая то и дело в разговоры, от которых улететь хотелось сейчас же. Прибывший оркестр играл без передышки, а альфам приходилось звать на танцы омег, что с радостью клали белоснежные ладошки в их крепкие руки. Чонгук уж не запоминает лиц юношей и дев, что сменяют друг друга со скоростью летучих коней, когда те взмывают в небо. Перед глазами не прекрасные аристократы, а простой омега, не сальные взоры и пошлые улыбки, а глаза искренние, смотрящие дерзко и волосы вихрящиеся. – Вам нравится у нас? – тот самый курносый омега спрашивает, на носки встаёт, чтоб дотянуться и рукой, что на плече лежала, голову его наклоняет. Шепчет ведьмой, внимание к себе привлекает. – Нравится, но дома всяко лучше, – Чон сдержанно отвечает, сразу же руки опуская, стоит музыке закончиться. И музыканты выдохлись, и крылатые. – Прошу меня простить, – он отходит к мягким диванам, на котором с ровной спиною и умоляющим взглядом сидит Юнги. Пот течёт по его бледной шее, теряясь в вороте. На немой вопрос «Как ты?» он закатывает глаза. – Потерпи пару тройку часов, – просит тихо, а сам думает, как бы не сойти с ума. Им на воздух хочется прохладный и ночной, а не в душных залах, где нет и секунды покоя. На рассвете они уже покинут столицу, позабыв о срединных землях, но пока лишь ночь и мысли о том, как бы омегу с собою забрать. Возвращаться домой совсем не хочется без того, кто сердце так бессовестно выкрал, кто глазами, голосом и речами пленил! – Что ж Вы, гости, – княжич охает, бьёт себя по бокам, всё возле крылатых вьётся ужом, – останьтесь ещё на пару дней! – Добро, княжич, пора возвращаться, – сидят альфы на конях уже, готовые к вылету. – Спасибо за радушный прием, – Юнги, еле собравший себя после ночи тяжёлой, выглядит бодро и рукой машет на прощание. Чего уж, радостное прощание, пока княжич почти слезы льёт. – Заглядывайте и Вы к нам, – кивает головой Чонгук, тормоша волосы, что всё ещё аккуратно лежат. Слуги на славу постарались. Пыль поднимается от копыт, стоит сделать взмах крылом. Улетают крылатые, наконец вздыхая полной грудью, оставляя после себя покой и тишину.

***

Больно находиться здесь – в пабе пустом. Тэхён себе плакать запретил, бета не одобрил бы, наругав. Сейчас он верно на небесах, где нет бед и страданий, душа его обрела счастье, а омеге только это и хотелось. Он ключ, на шее висящий, в руках сжимает крепко, терзая кожу и сердце своё. Холод от него исходит в последние дни, и Тэхену сорвать его хочется, спрятать и позабыть. Вот только паб – единственное, что от беты старенького осталось. – Отдам Соен, она позаботиться, – шепчет тихо. – Правда, же? – его слышат стены и половицы, но ответа от них он не дождётся. Когда ушёл в мир иной, отец велел покидать землю эту и отдать ключ от паба крестьянке простой – Соен. Семья её не справляется от бед, упавших на плечи, так пусть же паб хоть чуть спасёт их. Тэхён бежит к домику старому, во дворе которого ребятня играется, и протягивает самому старшему ключ, что на шнурке висит чёрном. – Отдай его матери, ладно? – и улыбается альфочке, присаживаясь рядом на скамью. – Ты чего! Маменька скажет, что он украл его, – прибегают и другие малыши, что лепечут и ахают удивлённо. – Не скажет, – а сам слезы вновь сдерживает, – она знает, что это от меня. Омега обнимает каждого, даёт по яблоку небольшому, щёлкает по носикам, отчего дети смеются. – Мы будем беречь его, – говорит серьёзно старший, а Тэхену только это и нужно: Знать, что всё будет хорошо. Омега кивает и уходит, машет на прощание. В последний раз приходит к пабу и млеет: двое крылатых смотрят лишь на него. – Чонгук? – не верит. А альфа спускается, другу отдавая поводья. Улыбается и деловито подходит, пока внутри всё поворачивается от сладостной встречи. – Не рад меня видеть? – бровями играет, стеною возвышаясь пред омегой опешевшей. – И почему закрыто? – кивает на паб. – Теперь у него другой хозяин, – с болью шепчет в ответ, – беты не стало, а я не смогу там более находиться и дарить всем радость, – омега присаживается на крыльцо, ожидая, что Чон рядом сядет, а тот на корточки усаживается, укладывая руки на колени его. – Болезнь забрала его за какие-то пару дней. – Я сожалею. – Я ведь так и не сказал тебе, – поднимает карие глаза, что в омут чёрных попадают сразу же, – меня зовут Тэхён. – Тэхён... – вполголоса произносит, смакуя на языке. Он плавиться хочет, кидаться в пучину морскую с головой, теряться в песках зыбучих. Омега улыбается уголками губ, когда пальцы чужие его волосы приглаживают, за ухо убирая прядку кудрявую. И до альфы доходит – знает Тэхён про истинность их, умалчивает, словно специально. – Ты... – до боли желает его в объятиях стиснуть, вперёд поддаётся, а Тэхён руки выставляет и ехидно молвит в ответ: – Ты пообещал мне кое-что, – в голосе серьёзность, сталь, а на лице – улыбка широкая, ослепительная. – Так не терпится оказаться в седле? – Так не терпится обнять меня? Чонгук цокает, поднимаясь, руку протягивает, а после к коню ведёт, машет Юнги, мол, вылетим завтра, а тот подмигивает Тэхену и уходит в сторону постоялого двора. Понял уже, что без омеги этого друг домой не отправится, и радуется в глубине души. Тэхён в глаза умные заглядывает, по гриве ладонью ведёт. Спокоен конь летучий, не дёргается и под касания невесомые голову подставляет. Чонгук седлает его, а после руку протягивает, чтоб омега сел спереди, и поводья ему сует. – Быть может, ты... – не успевает и слова сказать, как конь крылья расправляет, взмывая к небу, под радостный вскрик омежий. Альфа смеётся задорно и жалеет, что лица чужого не видит. Омега в руках его плавится, чуть откидывается на грудь мощную, разглядывает облака пушистые, выпрямляя ладошку. Тэхён чувствует, как сотни, тысячи слов в горле застряли, как вмиг мысли улетучиваются все, оставляя лишь пустоту приятную. Ему бы вечно жить в этом сладком мгновении, в этих руках горячих. Не сдерживая себя, роняет слезы чистые и прикрывает глаза, ведь знает, чувствует, что Чонгук не даст им упасть, не даст разбиться. Не даст сердцу разбиться. Дыхание тёплое висок левый опаляет, а пальцы грубые по щеке раненой гладят, утирая влагу. Тэхён крепче жмётся к груди альфы, ощущая как ритмы их сердец бьются совсем одинаково. Быстро и сильно, словно хотят воссоединиться друг с другом, образовать одно целое. Они садятся вдали от паба и людских глаз, прям на окраине леса. – Спасибо, – шепчут губы дрожащие. А Чонгук в этом спасибо слышит всё. Он тянет Тэхена на себя, заключая в самые крепкие и тёплые объятия, пальцами в макушку зарывается. Немо говорит, что не нужны пылкие речи, хватит лишь прикосновений. Тэхён голову ему на плечо кладет, успокаивается, чувствуя, как каждая клеточка тела впитывает его, Чонгука, запах. И от этого мир плывёт, перед глазами те же облака. – Если попрошу полететь со мной, ты согласишься? – в глаза карие заглядывает. Слова не нужны. Чонгук выдыхает, улыбку прячет в волосах тёмных. Они сегодня же отправятся домой... – Чуешь? – чужие руки согревают ладони Тэхена, держат крепко, словно омега без прикосновений растворится в воздухе прохладном. – Нельзя опаздывать. Омега голову к нему поворачивает, взглядом мысленно вопрошает, прижимаясь ближе. – Нас небо зовёт, – и от слов его сердце стучать начинает, и улыбка широкая на лицо лезет. Рассвет приветствует их солнцем, что когда-то давно освещало их дороги разбитые, помогало путь найти друг к другу. И теперь оно воссоединяет души золотыми нитями, скрепляет воедино негласными и нерушимыми печатями. И верно ещё сотни, нет, тысячи лет будет великое светило смотреть за Поднебесной чертою, за её народом. Крылатые кони, отталкиваясь от земли, парят в утренних небесах, уносятся далеко-далеко вперед. И уже не слышится звонкий смех омеги, что руки вытягивает, ощущая лёгкий холодок от облаков и прохладную влагу. И уже не слышится признание в любви крепкой. Теперь Тэхён понимает, что прав был бета: Чонгук мир ему дарит, свободу. И главное, счастье. А омега за ним и в пропасть бросится, и в огонь, и под плеть. Лишь бы с ним. Лишь бы с его крылатым.