Сказки дядюшки Ремуса

— Здесь уютно. Тесновато на мой вкус, но… Где ты обитаешь во время полнолуний? — В Кардиффе достаточно безлюдных пляжей. — Звучит небезопасно. — Безлюдных, Дамблдор. — Небезопасно для тебя. Небритый осунувшийся парень, которому сейчас никто бы не дал его двадцати двух лет, вяло пожал плечами. Взглянув на старика в расписной мантии, не удержался от лёгкого яда в голосе: — Год назад тебя мало заботила моя безопасность. Он получил письмо о визите вчера в полдень, между первой и второй бутылкой. Она была закончена на одну треть, и хотелось верить, что это положительное движение: полгода назад к этому времени он выпивал две, год назад — почти три. Когда-то он терял счёт месяцев, теперь — лишь дня недели. Сегодня, например, был понедельник, но Ремус Люпин, оборотень с улицы Стоклэнд, находился в убеждении, что сегодня воскресенье. Он всегда переворачивал календарный лист между пятью и шестью часами вечера, но прошлым вечером у него случился внеплановый нервный срыв и две сигареты сверх нормы — причиной послужил сбитый кудлатый пёс, распластанный по проезжей части. Его голова была свешена на бок, а из пасти вывалился мокрый язык со скопившейся на кончике пеной. Ремус никогда не питал нежности к бездомным сворам, но от этой картины его замутило. Возможно, дело в том, что шерсть пса была чёрной. Так или иначе, календарь в тот день он не перевернул — поэтому сегодня снова было воскресенье. — Сегодня понедельник, Ремус. Шестое декабря, — возразил старик, — его звали Дамблдор и, к своему неудовольствию, Ремус знал его чертовски хорошо — наливая чай из маленького фарфорового чайничка, на месте которого пять минут назад стояло засохшее растение. Хорошим тоном было бы предложить к чаю печенье, но Ремус мог предложить только бутылку хренового виски. — Четыреста дней с тридцать первого октября прошлого года, — равнодушно согласился он, не отнимая скрещенных рук от груди. — Мне не нужно помнить день недели, чтобы вести счёт. Дамблдор сделал глоток и поднял пытливый взгляд. Старческие, всегда словно немного насмешливые глаза прошлись оценивающим взглядом по измождённому бледному лицу с недельной щетиной, по нервно подрагивающему острому колену, по грубому свитеру толстой вязки, который явно служил своему хозяину не один год. Под этим взглядом, таким пристальным и изучающим, было неуютно — Рем заёрзал, и пружины потёртого жёлтого дивана, в последний год заменившего ему и кровать, и обеденный стол, и прочую необходимую мебель, жалобно скрипнули. Дамблдор сделал шаг вперёд — в сумрачном взгляде Ремуса появился проблеск облегчения. Стоило Дамблдору открыть рот, как искра надежды мгновенно затухла. — Защиту Лили не заменит ничто, но покушений на мальчика не было уже год — понадеемся, что простых чар будет достаточно. Я привезу Гарри к шести вечера. Губы Ремуса искривила усмешка. — Серьёзно? — Вполне. Снова гнетущее молчание. Снова оценивающие взгляды — глаза в глаза. Ремус быстро уронил голову в пол: не хотелось, чтобы Дамблдор забрался в его мысли. Впрочем, у него давно не было мыслей в голове. Только волчий вой. — Ты считаешь, что я в состоянии воспитывать ребёнка, — медленно проговорил он. — Ты можешь отказаться, если считаешь это плохой идеей. Ремус тихо прыснул: эти спокойные слова звучали как издевательство. Конечно он считает это плохой идеей! — Я считаю это ужасной идеей. Мерлин, посмотри на меня! Я разбит, я работаю где придётся, я сегодня трезв впервые за два месяца, я ни на что не способен… — Ты можешь отказаться, — настойчиво повторил Дамблдор. — Северус проявил желание забрать мальчика к себе, но учитывая состояние… — Сраный Нюнчик его не получит! — Ремус резко вскинул голову. Он ожидал, что Дамблдор его осадит, но в глазах старика мелькнула странная искорка удовлетворения. — Как вижу, на эмоции ты способен. И Ремус промолчал. Вечером в его тесной однушке на третьем этаже появилась детская кроватка, несколько погремушек и пачка подгузников — всё, что показалось подходящим в первом подвернувшемся отделе для детей. Он получил на руки щуплого, худенького мальца, который словно не прибавил в весе ни унции с момента их последней встречи — только чёрные волосы на смуглом лице, такие же лохматые и непослушные, давали понять: это он. Этот хлипкий мешочек с костями действительно Гарри. Мальчик-Который-Выжил для большинства — сын лучшего друга для Ремуса. Сохатый-младший. Сохатик. — Они его что, совсем не кормили? — спросил он, плохо скрывая в голосе раздражение, когда Дамблдор передавал мальчика ему в руки. — Будь терпимее, Ремус, — мягко сказал старик. — Воспитывать двух детей не так-то просто в наше время. Гарри причмокнул губами в подтверждение этих слов, сонно посапывая в руках. Ремус отвёл взгляд. — Этот ребёнок должен был быть залюблен до сахарных соплей, — вполголоса проговорил он. — Лили и Джеймс были от него без ума. Как они его любили. Как они все его любили. — Ты можешь дать ему эту любовь, — негромко сказал Дамблдор, и Ремус подумал, что больше не полюбит никогда. Вслух он не сказал ни слова.