Наслаждение

Два запасных выхода. Неудачная ярусная планировка зала. Отсутствие видимых коридоров для быстрого и незаметного прохода. Тяжёлая люстра, занимающая большую часть пространства сверху. Люди перемещаются хаотично – официанты едва успевают лавировать между гостями. Видимой слежки нет – кажется, всем вообще всё равно, что на официальном банкете КММ появились Охотники за Стелларонами – но не стоит этим обманываться. Блэйд опирается на низкую – можно будет легко преодолеть – балюстраду. Он видит мир короткими вспышками возможно полезных фактов. Его не интересует ничего, кроме возможного предстоящего сражения. Ни ослепительные женщины в вечерних платьях, ни сдержанно-красивые мужчины в смокингах, ни шампанское в тонких бокалах на длинных ножках, ни нежная музыка, которую воспроизводят перемещающиеся по залу динамики. Блэйд наблюдает за ними ровно столько, чтобы выделить маршрут их передвижений. Два робота притягивают его внимание на целых пять минут – у них странные, сильно выделяющиеся маршруты, не совпадающие с остальными. Один замер прямо под балконом, второй суетливо носится по залу, кругами приближаясь к первому. Значит, это тоже достижение КММ. Значит… – Блэйдик, – нараспев тянет знакомый голос, – скучаешь? Хорошо, с неудовольствием думает Блэйд, оборачиваясь. Возможно, помимо предстоящего сражения его интересует Кафка. Она игриво покачивает в пальцах полупустой бокал и смотрит на него своим обычным рассеянным взглядом. В другой руке она держит полный бокал и протягивает его Блэйду – он берёт его за ножку и подносит к губам, только делая вид, что пьёт. Разумеется, шампанское не сможет помутить его разум, особенно в таком мизерном количестве, но Блэйд не любит состояние даже лёгкой нетрезвости. Кафка улыбается, глядя вместе с ним с балкона вниз. Она чувствует на себе его взгляд – она наслаждается этим взглядом. Блэйд скользит глазами по её телу медленно, изучающе, лишь немногим более внимательно, чем когда изучал помещение. Он не может не признать – Кафка сегодня выглядит ослепительно. Она одна способна затмить всё это сборище. И она прекрасно это знает. Волосы собраны в аккуратный высокий пучок, из которого игриво выбился один локон, между прядями поблёскивают украшения. Вечернее платье кажется закрытым, пока она стоит, повернувшись лицом – вырезы на бёдрах обнажают длинные ноги при каждом шаге, а вырез на спине граничит с неприличным. На плече – аккуратная сумочка, вмещающая в себя всё необходимое, в случае Кафки это пистолет и пара бомб. Кафка крутилась перед зеркалом целую вечность, едва не сорвав операцию – впрочем, она прекрасно знала, в какой момент «едва» превращается в «уже». Блэйд приобнимает её за пояс свободной рукой. Просто так – ему нравится чувство, что он может ей обладать, что она доверчиво прильнёт к нему, ответит лаской на прикосновение, за которое любому другому мужчине грозила бы немедленная смерть. – Как думаешь, они знают, что мы здесь? – Кафка прижимается к нему бедром. Блэйду приходится чуть склонить голову, чтобы продолжать держать её в поле зрения. – Да, – коротко кивает он. Кафка улыбается и салютует залу своим бокалом, будто находится на представлении. Её это забавляет. Для неё это – не больше, чем игра, чем театр, в котором она исполняет главную роль. Прима, первая скрипка, она обожает быть в центре внимания, обожает срывать аплодисменты в виде града пуль, обожает стоять на самом краешке сцены, опасно балансируя между ярким пространством сценария и чёрной пропастью зрительного зала. Блэйд ненавидит её за этот взгляд на вещи – и всё же находит его безумно притягательным. Он уже забыл о том, что можно жить с такой лёгкостью. – Видишь? – Блэйд отстраняется и коротким кивком указывает на роботов, снующих под балконом. Кафка рассеянно жмурится, поймав направление его взгляда. – Думаю, они следят именно за нами. – Эти малыши? – Кафка довольно усмехается. – Разумеется. Я здорово повеселилась, гоняя одного из них по залу. Её рука в тонкой кружевной перчатке подхватывает Блэйда под руку. От неё неуловимо пахнет чем-то сладким, но не лёгкой цветочной сладостью – нет, сладостью крепких сигарет, душного летнего дня, сладостью разрушения и гниения. Блэйд вдыхает этот запах – и у него мгновенно начинает кружиться голова. Кафка держит его под руку так непринуждённо, что любому со стороны они показались бы просто семейной парой, посетившей банкет КММ – возможно, влиятельной, возможно, опасной, но совершенно точно не преступной. Вот они перебрасываются короткими усмешками; вот Кафка смахивает несуществующую пылинку с костюма Блэйда – он выглядит удивительно роскошно в смокинге, который она подобрала; вот Блэйд поправляет ленту, которая держит его волосы, ничего не значащий жест… – У нас ещё есть время, – Кафка ставит свой бокал на балюстраду и отбирает шампанское у Блэйда. Ему явно без надобности. – Успел насладиться праздником? Блэйд молча оборачивается и взглядом указывает Кафке на высокого мужчину в белом костюме. В толпе он кажется неприлично ярким, светлым пятном – даже мягкий свет от высокой люстры заставляет его не теряться, а сиять. Кафка бросает на него мимолётный оценивающий взгляд, слишком быстрый, чтобы его успели заметить, и снова отворачивается. – У него всё то, что нам нужно? – мягко интересуется она, таким обманчиво-безразличным тоном, словно спрашивает о чём-то будничном. – Так сказал Элио, – Блэйд пожимает плечами. – Он не должен уйти живым. Но начинать пальбу… – … ещё не время, да-да, – Кафка делает быстрый, жадный глоток холодного шампанского. – Хотелось бы мне понять ход мыслей Элио. Мужчина в белом костюме спускается вниз, но в толпе не растворяется. Кафка некоторое время следит за ним взглядом, просто так, потому что он привлекает внимание, потому что он делает всё, чтобы привлекать внимание, а подобную роскошь она готова прощать только самой себе. Рука Блэйда снова оказывается у Кафки на талии – она улыбается и прижимается теснее. У неё гладкая, мягкая кожа, её тепло контрастирует с холодной и скользкой тканью вечернего платья. Пальцы Блэйда скользят выше, по спине, мягко пересчитывая позвонки – Кафка довольно поводит плечами, совершенно не стесняясь с удовольствием отвечать на эту невинную ласку. Тепло её тела, сладковатый запах опасности и смерти, даже её безотчётный азарт – всё это туманит Блэйду сознание. Кафка сама по себе похожа на Мару – она разъедает Блэйда изнутри, и делает это легко и непринуждённо. Слишком легко и непринуждённо, для неё это так же естественно, как дышать. Блэйд заворожен её танцем на острие, на самом краю – именно поэтому он зарывается Кафке в волосы и глубоко, мерно выдыхает: – Пошли отсюда. Кафка поднимает голову – её лицо близко-близко, Блэйд и не думает отстраняться – и смотрит с удивлением, которое быстро сменяется пониманием. Она читает его легко, как распахнутую книгу, и ей уже давно не нужен для этого Шёпот Духа. Иногда это досадно, иногда это раздражает, иногда хочется оставить при себе хоть один секрет, но сейчас… Сейчас Блэйд благодарен ей за это понимание. Их обоих будоражит одна и та же опасность – так по-разному, так одинаково; они приходят к одной точке совершенно разными дорогами, но теперь их пути наконец-то сходятся – и они уходят, оставив бокалы прямо на балюстраде. Коридор, ведущий на лестницу к главному залу, оказывается пустым и тёмным. Они начинают целоваться ещё там – их поцелуи быстрые, жадные, словно им обоим не хватает воздуха. Кафка обвивает шею Блэйда руками, он чувствует прикосновения кружева к коже, и ему немедленно хочется стянуть с неё эти перчатки, чтобы почувствовать настоящие прикосновения, чтобы ощутить нежные, чувствительные пальцы Кафки на своей шее. Кафка расслабляет узел на его галстуке, расстёгивает пуговицы на рубашке; руки Блэйда скользят по её бёдрам, приподнимая платье. Их могут увидеть здесь, где может пройти любой из гостей – но им пьяняще безразлично, целый мир сейчас сводится только друг к другу. Кафка откровенно наслаждается этим – поэтому издаёт нарочито громкий стон, когда Блэйд кусает её за шею, оставляя на тонкой коже красноватые следы. Это тоже вызов – и Блэйд так легко принимает его, что у него самого кружится голова. От близости Кафки, от того, как она отвечает на его короткие, скупые ласки, от её сбивающегося дыхания, от горячей кожи, от невозможности получить её всю, сразу, от Кафки, которая так близко-близко-близко, что они почти становятся одним целым; и в этот момент Блэйду становится до невозможности легко. Не в силах оторваться друг от друга дольше, чем на пару секунд, они всё же добираются до уборной, где Блэйд немедленно запирает дверь. – Даже здесь они не удержались от роскоши, – хмыкает Кафка, осматривая лепнину на стенах, хрустальную люстру и жемчужно-перламутровую круглую раковину, массивную, с широкими бортами. Блэйду откровенно наплевать на интерьер – его интересует только Кафка. Он вжимает Кафку прямо в эту раковину, на которую ей приходится опереться ладонями, чтобы не упасть. Поцелуи Блэйда становятся всё настойчивее и больнее, а стоны Кафки – всё громче. Он легко задирает ей платье, сминает в ладонях аккуратную грудь, сжимает соски. Кафка откидывает голову к стене, кусает губу – не для того, чтобы сдержать стоны, просто – от наслаждения. Она по-прежнему ослепительна – но Блэйд грубо, настойчиво разрушает эту идеальную красоту. Задирает её дорогое платье, заставляет раскраснеться кожу, оставляет засосы, стягивает с рук перчатки. Кафка скидывает туфли, её аккуратная причёска рассыпается, её глаза затягивает влажный туман, губы распухают, а помада мажется от поцелуев. Блэйд усаживает её на бортик раковины, не задумываясь о том, выдержит ли она их вес – ему уже всё равно. Кафка горячо вздыхает ему в ухо, обвивая ногами его торс; Кафка совершенно безумная, её безумие буквально течёт по венам, обжигает кожу изнутри; Кафка всё ещё невозможно прекрасная, и есть в этом что-то опасно притягательное – трахнуть её прямо сейчас, прямо здесь, в эпицентре опасности. Может быть, это и есть Мара. Может быть – как говорит Кафка – так и становятся демонами. Он стягивает с Кафки бельё, ощущая пальцами, какая она горячая и влажная – какой она становится рядом с ним, в его руках. Кафка гладит его грудь, гладит выпуклые шрамы, которые она знает наперечёт – если бы у них было больше времени, она бы непременно оставила среди них синяки, словно ревнуя ко всему тому, что смело ранить её Блэйда. Только она должна причинять ему боль, только она должна становиться причиной его стонов. И сейчас для Блэйда существует только она. Проклятый тесный пиджак отброшен в сторону, брюки расстёгнуты – Кафка нетерпеливо подаётся Блэйду навстречу, когда он снимает бельё. Они позволяют себе только секунду промедления, соприкасаясь друг с другом, раздразнивая друг друга – Кафка трётся о его вставший член, прижимаясь всем телом. Блэйд выдыхает что-то несвязное, когда берёт её – заставляя вцепляться себе в спину, почти кричать, заходиться собственным дыханием, задыхаться этим безумием и страстью. Он не бережёт её, никогда не берёг – и Кафка вскрикивает от боли, перемешанной с острым наслаждением, он сминает её губы, прокусывая до крови, чувствуя вкус железа во рту. Даже её кровь кажется упоительно сладкой, Блэйд ловит себя на мысли, что был бы счастлив увидеть Кафку всю в крови, в её собственной крови. Кафка то ли смеётся, то ли всхлипывает от боли, то ли вздыхает от наслаждения – сложно понять; пока он вжимает её в эту безвкусную раковину, пока они становятся единым целым, вообще сложно что-либо понимать. Блэйд двигается быстро, так быстро, что Кафка даже не успевает глубоко вдохнуть между стонами, в её голосе появляются хриплые, задыхающиеся нотки. В момент перед самым пиком она вцепляется Блэйду в волосы до боли, притягивает его голову к себе и шепчет ему в губы: – Как я люблю, – стон, – тебя таким, – хриплый выдох, – Блэйдик… И одного звука её голоса достаточно, чтобы тело Блэйда пронзила острая, горячая игла. Волна разошедшаяся от низа живота по всему телу, волна яркого, невыносимого удовольствия, чуть не сшибает его с ног – он сжимает Кафку в объятиях, замирает в ней, чувствуя, как они оба дрожат практически в унисон, прильнув друг к другу, вцепившись друг в друга так, словно вокруг – шторм, словно вокруг – пропасть, и ни в коем случае нельзя потерять последнее, что удерживает тебя на месте… Это пьянящее, невыносимое, восхитительное ощущение отступает толчками – слишком резкими, на вкус Блэйда. Раскалённой коже становится холодно, пальцы ноют, царапины и синяки горят огнём. Он медленно отпускает Кафку, позволяя ей соскользнуть с себя, опуститься прямо на ледяной пол, выложенный причудливой плиткой. Она всё ещё ослепительна – но теперь в мире Блэйда не осталось ничего, кроме выжженной пустоты. И ему совершенно на это плевать. Кафка поднимается и целует его – теперь мягко, неторопливо, и он отвечает на этот поцелуй, обхватывая её за талию. – А теперь, – говорит Кафка, поспешно приводя себя в порядок, – думаю, пора. Они все умрут, читает Блэйд в её блестящих глазах, и если бы он был ещё способен испытывать чувства – он разделил бы её радость. Но все его чувства на сегодня уже отданы Кафке, он уже выпит, опустошён до капли – именно таким легче всего брать в руки меч. Они оба знают – когда они вернутся в зал, прольётся кровь. Много крови, горячей, сияющей, идеально дополняющей атмосферу этого вечера. Кафка крутит в руках пистолеты, которые достала из своей изящной сумочки. Блэйд достаёт из тайника припрятанный меч – всё-таки у Охотников за Стелларонами есть союзники даже в КММ. Их цель ещё здесь, выбраться отсюда живым он не должен – и они оба позаботятся об этом, Блэйд впереди, защищая Кафку, а та – чуть позади, танцуя с пистолетами и бомбами так, словно танцует на званом вечере, так, словно бы танец на самом краю ножа для неё – всего лишь лёгкая разминка. Она по-настоящему ослепительна, какой бы ни была – и Блэйд обожает и ненавидит её такой, практически как Мару, практически как всю жизнь. А Кафке, кажется, искренне всё равно. Она этим только наслаждается – и не знает ничего кроме собственного наслаждения.