Почувствуй мое дыхание на своей шее

Фрагменты историй клубились в голове словно орава непослушных щенков — отделить одну от другой на такой скорости было практически невозможно. Они перетекали друг в друга, начало одной истории продолжалось воспоминанием о совершенно другом событии. Пальцы, лежащие на струнах, предательски отказывались сыграть перебор так, как хотелось бы его услышать. Песня отказывалась складываться, противилась и словам, и музыке. В этом проклятом месте все шло наперекосяк. Тав подняла глаза на тонкую пелену молочно-белой завесы, за которой клубились тени. Они правда принимают очертания, формы, или это ее фантазия дорисовывает картину? Неужели зло, поразившее эти земли, настолько живое? — Не спится? — заставший врасплох вопрос заставил вздрогнуть. — Если будешь продолжать так подкрадываться, рано или поздно точно поймаешь кол в сердце. Ответом было фырканье, переходящее в тихий смешок. — Сейчас ты можешь угрожать мне только лютней, насколько я вижу, дорогая. Так перевела взгляд на гриф, все еще зажатый в пальцах. Со вздохом отложила инструмент в сторону. — Кажется, только так я и могу ее сейчас использовать. Астарион опустился на землю позади нее, близко, почти вплотную, чувствуя слабое тепло, отдаваемое ее телом окружающей тьме. — Атмосфера не располагает к поэзии? Могу понять. Даже мне это местечко кажется мрачноватым. Может, тебе стоит отвлечься? Заняться чем-то более… интересным? — конец фразы, сказанный шепотом, прозвучал еле слышно, заставив полуэльфийку чуть податься назад. Точный, выверенный, годами отрабатываемый шепот. Слова, вылетевшие на выдохе вместе с облачком пара, осели на шее Тав, заставив кожу покрыться мурашками. Вампир приблизился еще немного, зная, что сейчас она отбросит волосы, подставит шею под поцелуй или укус — на его выбор. Это было много раз. Они все так делают. Всегда. Ему остается лишь принять то, что само отдается ему. Потом — ослабить шнуровку на вороте рубашки и скользнуть пальцами по ключицам и немного ниже, дразня, как бы ненароком, заставляя желать продолжения. Он достаточно долго практиковался. Он почти в совершенстве знает, как заставить себя хотеть и как обратить это в свою пользу. Тав отодвинулась, прервав его мысль. Потянулась снова за лютней. — Знаешь, а ты прав. Действительно, отвлечься не помешает. Давай попробуем что-то новое? — и не дожидаясь ответа, одним плавным движением вручила инструмент ему в руки. Астарион опешил. Не так, все должно быть не так! Всемогущие боги, почему эта женщина делает все наперекор планам, ожиданиям? — Радость моя, ты, кажется что-то перепутала. Мои руки способны на многое, поверь, но игра на инструментах — не совсем мое призвание. — Ко всем дьяволам призвания! Давай, я покажу. Сегодня ты побудешь бардом. Веселье, с которым она произнесла это, оказалось заразным. Чуждым, неуместным, несвоевременным, но заразным. Хмыкнув, эльф обхватил пальцами гриф, струны послушно прижались к дереву. Тав села удобнее, прижалась бедром к его колену, не заметив в порыве энтузиазма такого простого, но искреннего прикосновения. *** Она оказалась не только хорошим бардом, но и хорошим учителем. Астарион ворчал, язвил, но почти каждый раз, когда они останавливались на отдых, уходил с ней подальше от лагеря, чтобы не будить спящих (действительно ли они ничего не замечали или просто оберегали вампирское эго?) и послушно занимался музыкой. Лира пришла на смену лютне и вот уже два инструмента сливались в созвучии по ночам. Это все еще казалось неуместным, нелогичным. Мгла, постоянные сумерки, угроза, таящаяся в тенях, долгий и опасный путь к Лунным башням не располагали к творчеству. Но они продолжали. Иногда Тав просто оставалась в палатке Астариона, положив голову на ему колени, а он читал, мурлыкая под нос мелодию, которая в их ночных уроках постепенно обрастала плотью. Держал книгу в одной руке, пропуская сквозь пальцы второй пряди льняных волос полуэльфийки. Это было чем-то новым, незнакомым. Гораздо более интимным, чем секс и даже более интимным, чем кровь, которой она продолжала делиться. *** — На моей шее легкий вздох, и ласки словно смерти зов, мммм… Не знал тебя тогда еще, виню судьбу — я обречен. Мммм… Лежа с закрытыми глазами, Тав тихонько, еле слышно, напевала, на ходу подбирая слова. Астарион, вздернув бровь, посмотрел на нее, оторвавшись от книги. Слова, срывающиеся с бледных губ, звучали так знакомо, что вдоль позвоночника прошел озноб. Как эта почти случайная компаньонка могла озвучить то, что он настойчиво отгонял от себя, в чем отказывался признаться самому себе? — Кровь как вино, дай мне глоток. Я пьян и счастлив, больше нет тревог. — окончание фразы повисло в ледяном воздухе, эхом отдаваясь в голове. Бард открыла глаза и замолчала. — О чем ты пела? — вопрос, заданный нарочито беспечным тоном, прозвучал так фальшиво, что вампир поморщился, едва задав его. — О чем-то, что могло было быть. Или мне хотелось, чтобы это было. Или о чем-то, чего нет и никогда не будет. Я не знаю, если честно. Так иногда бывает — слова просто приходят и ищут выхода. Эти слова пришли на музыку, только и всего. — горечь искренности в этих словах была почти физически ощутима, оставалась ядовитым привкусом на языке. Тав поднялась, потянулась, разминая затекшие руки. — Завтра мы будем в Лунных башнях. Пожалуй, стоит отдохнуть как следует. — бросила она через плечо, направляясь к своей палатке. Астарион кивнул, но не сдвинулся с места, продолжил сидеть у догорающего костра, не моргая глядя на тлеющие угли. Его простой, надежный план рушился. Все должно было быть не так. И, видят боги, его это чертовски пугает.