Бруклинский мост, или Художник и поэт

1925 год Стив Роджерс в свои семь лет почти не расстаётся с маленькой рисовальной тетрадкой и карандашами; иногда ему проще начеркать что-нибудь на листке, нежели объяснить словами свою мысль. Его тянет отобразить всё, что привлекает его внимание, — городские дома и фигуры прохожих, приятелей, играющих в уголке немощёного двора за домом, кошку, прикорнувшую на пожарной лестнице, узор чугунных перил и причудливо падающую от них тень, стаю чаек над Ист-Ривер, маму, Баки и сестричек Баки, если девчушки увлечены чем-то в достаточной мере, чтобы немножко посидеть спокойно. Но есть место, куда его тянет рисовать снова и снова. Это Бруклинский мост. Баки Барнсу, который дружит со Стивом уже целых четыре недели, вроде бы нравится, что и как тот рисует. Но вот такого роджерсова увлечения он явно не понимает. Ну как втолковать этому Барнсу, что мост — одно из самых интересных мест? Где ни встань — рядом с опорами или вдали от них, на набережной или на одной из верхних площадок — отовсюду откроется совершенно разный вид! И можно с разных ракурсов рисовать сам мост с сотнями его подвесов-вант. Или контуры облаков, сквозящие сквозь треугольные арки. Можно рисовать реку и корабли на ней, с клубами дыма, поднимающимися из пыхтящих труб. А можно, забравшись на сам мост, усевшись на краю деревянного настила и свесив ноги в пустоту, пробовать вычертить на альбомном листе характерный силуэт Манхэттена с башнями и пирамидами его небоскрёбов, некоторые из которых растут прямо день ото дня. Ну, Баки может сколько угодно хмыкать и пожимать плечами в ответ на неуклюжие объяснения Стива, засовывать руки в карманы и с независимым видом бренчать там железячками-крышками-стекляшками, которые он всюду с собой таскает. Суть в том, что он всё равно пойдёт с Роджерсом туда, где тот захочет устроиться с тетрадкой на коленке сегодня, и присмотрит, чтоб ветер не унёс выпавший из-под скрепок листок, и чтоб какой-нибудь придурок не прикопался к светлоголовому мальцу, слишком уж увлечённому «всякой ерундой». В Нью-Йорке наступил октябрь, на мосту ветрено, и, хотя в прозрачном воздухе Манхэттен смотрится особенно ясным и чётким, Стив, продрогнув, заканчивает работу быстро. С трудом разгибает занемевшие коленки, поднимается, держа в руке тетрадку с вложенным между страничек карандашом. — Ладно, показывай давай, чего ты там накорябал, — говорит Баки вроде бы снисходительно, но Стив слышит: приятелю в самом деле интересно, что получилось. То есть, что значит интересно... Вот фотография — это увлечённому всяческой техникой Баки понятно. Щелчок камеры, и дальний вид отпечатывается на плёнке ровно таким, какой он есть на самом деле. А рисовальщик не делает точной копии того, что видит, совсем, ну ни капельки! Отражает только что-то подобное, что-то средне-общее. Баки охота поглядеть, насколько похожим или непохожим Стив изобразил Манхэттен сегодня. Они двое топчутся на смотровой площадке моста, толкают друг друга локтями и плечами, рассматривая рисунок, Баки тычет в бумагу пальцем, Стив бурно жестикулирует кончиком карандаша. Карандаш вылетает из зазябшей на ветру руки, Стив рывком бросается за ним, чтоб не дать укатиться в щели настила, и нечаянно с разбегу влетает в компанию хорошо одетых мужчин и молодых женщин: те, оживлённо беседуя и смеясь, неторопливо прогуливаются по мосту, не иначе как тоже в поисках красивого вида. Одна из девушек подбирает карандаш Стива, самого Роджерса подхватывает и удерживает от падения самый рослый и громогласный из мужчин. На нём щегольская шляпа и дорогое пальто, а сам он громадный, просто громадный — шесть футов три дюйма, не меньше, — плечистый, мощный, у него рубленые черты лица и тяжеловатый, не очень добрый, тёмный взгляд. Всё же он, похоже, вовсе не рассержен. Наоборот, он трубно хохочет над маленьким происшествием, подхватывает Стива под мышки и легко подкидывает его в воздух. Баки опрометью подбегает, замирает напротив, не зная, что делать. Но мужчина тут же ловит Стива, опускает наземь и ставит обратно на ноги. Молодая женщина подаёт Роджерсу его карандаш. — Ну-ка, покажи, что у тебя! — у мужчины совершенно жуткий акцент, едва-едва понятно вообще, что он там басит. Он просто отбирает у Стива тетрадку и вглядывается в нарисованные небоскрёбы. Показывает своим спутникам и спутницам и говорит им что-то на непонятном, рокочущем языке. Опять наклоняется и отдаёт Стиву альбом, который кажется совсем крошечным в его затянутой в перчатку лапище. — А ты молодец, малыш. Похоже. Глядишь, получится из тебя рисовальщик. Можешь поверить, я сам художник, врать не буду. Компания переговаривается, смеётся и разворачивается в обратном направлении. Стив, смущённый, красный, как мак, неуклюже прячет тетрадку и карандаш в сумку. Ну, они не собирались рассказывать о нелепом происшествии. Пожалуй, даже и не запомнили бы его. Если бы дома у Роджерсов, куда Баки проводил Стива, не выпал из стопки журналов «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин» и не раскрылся бы посредине, на странице с длинной непонятной статьёй и рисованным портретом, в котором приятели разом признают великана с моста. — Где-то вы набегались сегодня, мальчики, — окликает миссис Роджерс и подходит поближе. — Тебе нужен этот журнал, Баки? — Мам, а кто это? — показывает разворот страницы Стив. Миссис Роджерс, чуть прищурившись, смотрит на рисунок и в текст. — Ну что ты, Стив. Тут же всё сказано, прямо в заголовке, смотри. Владимир Маяковский, поэт и художник из Советской России. Ещё летом приехал знакомиться с Америкой и читать свои стихи. Может быть, после напишет что-нибудь и о том, что он увидел тут.