Рядом

— Череватый, да? — Влад Череватый. Илья кивнул стоящей рядом женщине и перевёл свой взгляд, полный — одновременно — горького отчаяния и по-странному обжигающей радости, за неказистую калитку, отслеживая надвигающийся к ним силуэт. В нервозности он прикусил щёку, пару раз переступил с ноги на ногу, пытаясь подобрать удобную позу, и в конце концов засунул начавшие невовремя леденеть руки поглубже в карманы нелепой красной куртки. На Череватом было чёрное пальто и толстовка цвета кровоточащего сердца, а у Ильи, как назло, под курткой — такая же зияющая чернота. Даже оделись они, не сговариваясь, как грёбаная парочка. Илье хотелось горько рассмеяться первые секунды три, но он быстро взял себя в руки — перед наблюдателями, да и операторами, устраивать такую драму не хотелось. Поэтому пришлось ломать отрепетированную десятками других испытаний комедию. Им не впервой. Илья бросался шутками про клептоманию и — слава богу — не пустые вёдра, а Влад поддерживал истертый до дыр образ дурака. Так им было комфортнее, что ли. Привычнее. Никто не должен был догадаться, что ни один, ни другой этой встречи не ждали. Никто не должен был узнать, почему. Влад привычно резво приступил к ритуалу, но шептал так долго, что устали и замерзли все, включая технику. Ларионов с неохотой взглянул на его обожёные пальцы, которые тот, не стесняясь, совал в разожёный костёр, и поморщился, представив, как это, должно быть, было больно. Если мог бы, подошёл и по запястьям чернокнижника ударил — совсем тот себя не берёг. Уже в сарае эта мысль, скользнувшая по оголённым нервам робким «ну, подумаешь», ударила ведущего под дых, лишив его возможности и дальше мыслить так же холодно и рационально. Влад — на глазах у всех — спокойно завязал петлю и влез в неё, как будто в этом не было ничего странного, не было личного. Сейчас Череватый — проводник и профессионал, а не самоубийца, но у Ильи не получилось этого принять и сдержаться. Что бы между ними не происходило, он всё помнил: как Влад рыдал на его плече, безумно этого стесняясь, и говорил без умолку о том, как на душе бывало тяжело и плохо и как не находилось никого, кто мог бы его защитить. Менталист бережно хранил детали в своей памяти и больше смерти боялся забыть. Руки сами его нашли. Тогда ведущий Череватого сжимал до боли крепко. По плечам и голове его гладил, предлагал и защитить, и помочь, и поддержать в любую минуту. Тот утыкался стыдливо лицом в уже мокрую от собственных жгучих слёз шею и на всё соглашался — лишь бы наконец-то прошло. Сейчас Ларионов мог позволить себе только осторожные касания и бешенный стук сердца в распятой от невысказанных чувств груди. Влад соглашался и на это. Он будто и не замечал, как за него переживали. Как, несмотря на ядовитый дым, ни на шаг не отходили, постоянно зачем-то страхуя. Что-то сродни рефлексу. Илья повторял, как заведённый: «Влад, пожалуйста, аккуратнее». За рёбра придерживал и тихо просил: «Может, вылезешь из петли и продолжишь уже говорить так, а?» Влад вылез. Он рассказывал не о себе. Совсем. Со стеклянными глазами он описывал застывший перед ними же образ, позы повторял, интонации… На Илью не посмотрел даже — и сразу попросился в дом. Напуганные наблюдатели готовы были разрешить ему что угодно — лишь бы помог обрести покой. Ведущий плёлся следом, честно пытаясь вникнуть в комментарии героев, но мысли были только об одном — он снова чувствовал себя полнейшим идиотом. Кто вообще сказал, что Влад нуждался в его помощи? Кто натолкнул его на этот безрассудный жертвенный поступок? Или… что натолкнуло? В доме было душно от свечей и становилось тошно от очередной начитки. Череватый обернулся, оторвавшись от зеркала, и, впервые за весь вечер посмотрев на Ларионова так прямо — пусть и вскользь, — предупредил: — Не смотри сюда. Тот отвернулся сразу же: прекрасно помнил, что бывало с теми, кто ослушивался чернокнижника и лез не на свою территорию. С миром, в котором Влад плавал, как рыба в воде, шутить не стоило никогда — можно было не откупиться. И только после, уже глядя на сидевших рядом женщин, он внезапно осознал, что и Влад тоже помнил, каким порой ведущий бывал впечатлительным. Он помнил и хотел обезопасить — по инерции как будто, механически. Илья был не единственным, кто продолжал заботиться, и это, если честно, успокаивало. Он не любил игру в одни ворота. С недавних пор — не любил. Вышедшая из строя камера затормозила весь процесс, а в доме Илье становилось всё дурнее — поэтому он выбежал на улицу, как только смог. Когда вернулся, ни Череватого, ни мешочка с могильной землёй на площадке уже предсказуемо не было. А сбитое дыхание в норму так и не пришло, как и не перестало болеть сердце, затаившее обиду. Влад его даже с днём рождения ведь не поздравил. Даже с прошедшим. Илья бы ни за что не признался, что ждал от него сообщения до самой ночи. Ни за что бы не признался, что расстроился, узнав, что тот ушёл, не попрощавшись. С другими экстрасенсами работа шла многим проще — ни Марьяна, ни Вика его по углам не зажимали никогда, в кровать не тащили и не спрашивали перед каждым испытанием с плохо скрываемой надеждой: «А сегодня ты?» Они сердце ему не разбивали. Хотя Романова смотрела так, будто знала абсолютно всё и даже больше, и Ларионов бы не удивился, будь оно действительно так. Насколько он помнил, Марьяна с Владом начинали дружить, медленно развивая возникшую взаимную симпатию. Он даже был немного рад, что кто-то разглядел во Владе свет и добро. Тот был достоин признания всей страны, правда, но начинать всегда стоило с малых побед. И с большой дружбы. — Поговорите с ним, что ли. Смотреть больно, — это ведьма произнесла уже на прощание, когда с неё сняли петличку. Свою Илья прикрыл рукой и, неопределённо пожав плечами, только кивнул — если Влад вдруг этого хотел, он не станет противиться. Ему и самому хотелось многое спросить. Хотя бы пресловутое: «Как ты?» На консилиуме, несмотря на расхождения в версиях, никто не ругался, и это приятно удивляло. Экстрасенсы даже ритуал провели все втроём, а такое на съёмках редко увидишь. Практически никогда. Илья с неким волнением смотрел на то, как Череватый заходился кашлем после чистки, и, когда всё закончилось, а чернокнижник убежал подальше от толпы, он всё-таки не выдержал — нагнал его и встал напротив, убедившись, что они одни. — Ты как? — и всё-таки задал свой пресловутый вопрос. Влад стоял, подперев спиной неказистую стену деревенского домика, и курил, смотря в чернеющее небо. Он редко курил, и это Ларионов тоже помнил. Значит, действительно работал на износ этим вечером: в предчувствиях он не ошибся. — Живой, да и всё. Это главное, — чернокнижник на него не обернулся даже: в этом не было смысла. Никто другой не мог прийти по его душу. Никто, кроме Ильи, не захотел бы. — Что жмёшься? Задавай. Илья вздохнул, поправив отросшую чёлку. — Зачем то представление в сарае? — Чтобы ты испугался, — Влад растянулся в коварной ухмылке и наконец-то подарил ведущему свой драгоценный взгляд. Фальшивая улыбка, Илья это точно знал: глаза его бездонные никогда врать не умели. Чернокнижник просто защищался. Неужели от него? — А если серьёзно? — не сдался тот. Парень помялся, пожевал губу и выкинул докуренную сигарету прямо в высохший куст. — Влад… У тебя всё хорошо? — А у тебя что случилось, Илюш? — Череватый снова ушёл от ответа, очертив в воздухе полукруг, как бы указывая на чужую голову. На днях, пребывая в наидурнейшем расположении духа, мужчина взял у Оли краску и закрылся в ванной на добрых два часа, тщательно промазывая чёрной неприятной жижей каждую прядь. Впоследствии не смог ей объяснить, для чего и зачем. Просто вспомнилась юность, наверное… Просто захотелось перемен. — С парнем расстался? Илья от злости, сам не зная, почему, расхохотался. Абсурд! Череватому хотелось набить морду и в неё же врезаться губами со всей дуростью. Ужасный он был человек. Пусть всегда таким и остаётся. Ответы в голове перебирались долго, а на язык упал самый язвительный: — Вынес мусор, — расплывшись в дерзкой улыбке, сказал Илья. И оказался у обшарпанной стены в два счёта. Влад хотел было что-то сказать — наверное, возмутиться, — но быстро плюнул на эту затею, и, махнув рукой, прижался сухими губами к раскрытому рту. Илья вцепился в него пальцами, сжимая в медвежьих объятиях, и забрался ледяными ладонями под тонкое пальто, пока рука Череватого крепко сжимала то затылок, то шею, то перетекала на горячую грудь — куртку свою Ларионов тоже расстегнул, поддаваясь на провокации без лишних раздумий. Чем бы это ни было, ради этих губ он готов был пожертвовать собственной честью. За домом слышались шаги, разговоры и шум собираемой техники, а между ними было жарко, хоть еду подогревай. И на людей на всех обоих получалось плевать крайне феерично. Отточено. До звёзд в глазах, мурашек по коже и тремора в окоченевших пальцах. — Зайдёшь ночью? — загнанно прошептал Влад, оторвавшись от Ильи с трудом, который человек, как правило, прикладывал к передвижению тяжёлой мебели во время ремонта. — Я с женой приехал, — чуть громче ответил Илья, поджав губы. Череватый от него отпрянул, посмотрев так шокировано, будто не верил. — Что? Только тебе так можно? Чернокнижник раздражённо цокнул, отстранившись от мужчины со злым вдохом, и нагнулся, чтобы подобрать рюкзак. — Я без Лены сегодня, — теперь он старательно прятал глаза. Ларионов, не скрывая ни ехидства в голосе, ни удивления, приподнял брови: — А чего это так? — руки он скрестил на груди, не спеша убегать вслед за Владом. — Тебя, блять, ждал, — в установившейся паузе был слышен звук вращающихся в его голове шестерёнок. — Да пошёл ты. Илья остановил его, крепко ухватив за рукав, и припечатал к земле строгим взглядом. Играться ему в эти кошки-мышки надоело. — Ты не расскажешь мне, что происходит? — его мягкий тембр наполнился сталью, и он прекрасно знал, что экстрасенс не убежит, а дослушает его до конца, что бы менталист не собирался сказать. Этот приём срабатывал всегда и был отточен до мельчайших деталей. — Сначала говоришь, что нам пора всё прекратить и остаться друзьями. Потом перестаёшь писать и отвечать. Сейчас целуешь меня и зовёшь в свой номер, будто ничего и не случилось. Всё так, как было раньше. Что это всё значит? Что с тобой? Влад сбросил его руку, оскалившись, и зло прорычал: — Что с тобой?! — Илья даже опешил от такого тона. Он видел Череватого во многих состояниях, но животное отчаяние было ему чуждо. — Это ты, Илюша, никогда не бросишь свою Олю, сколько бы она тебя ни тиранила. Сколько бы ни пел мне о любви. Я устал от позиции «всегда второй», готов был бросить всё ради тебя! Но тебе это просто не нужно… Ты всё играешься и строишь из себя дурака. Святошу. Ты такой же, блять, урод-изменщик, как и я! Хватит себе врать. — Если решил расстаться… — несмело начал Илья, но Влад не дал ему договорить и половины задуманного. — И сегодня мне показалось, что я что-то для тебя ещё значу. Что ты любишь меня и волнуешься. До сих пор. Сам ведь знаешь всё прекрасно, сам всё чувствуешь. Иначе не пришёл бы. — Влад… — ведущий снова предпринял попытку перетянуть на себя одеяло, однако и она не обвенчалась успехом. Чернокнижник был настроен весьма решительно, и его оставалось лишь послушать. — Я видеть тебя, сука, не могу. Любить перестать не могу. Мне спать без тебя, блять, не нравится. Есть, пить, ебаться — полная хуйня! — в сердцах признался Влад, тут же съёжившись под взглядом расширяющихся в неподдельном удивлении глаз. — А ты — с женой… Илья буквально обомлел, не зная, что ответить. Влад выглядел таким агрессивным и сломленным, что его хотелось прижать к самому сердцу и снова подарить всего себя — но нельзя. Мужчина понимал, что должен был стоять, не распуская рук, и должен был позволить Череватому уйти: в таком состоянии они ничего не решат. Всему своё время. — Определишься — дай знать, — сжав челюсти, выплюнул тот напоследок. И скрылся за углом, оставив Ларионова вариться в своей пустоте. — Вот, блять, и поговорили… В кармане зазвенел телефон — до боли знакомая мелодия стояла у него лишь на одном контакте. — Да, любимая? К горлу подступала тошнота, и дело было вовсе не в ритуале. Из Ильи лилась его собственная желчь, копившаяся внутри годами. Влад её вытащил. Выцепил с хирургической точностью. Смотри, Илья, на настоящего себя — смотри и знакомься. И даже черти ему не казались страшными с этой секунды. Страшной была душа.

💔

Уже в отеле Илья узнал, что из дома позвонили с печальной новостью — Теона заболела, а няня справлялась с ней из рук вон плохо. Вроде бы, и съёмки закончены, и уезжать давно пора… Но что-то его до сих пор держало, не давая сорваться. Оля судорожно просматривала билеты на ближайшие рейсы и, как назло, не находила подходящих. — Да кому понадобилось в Волгоград кататься не в сезон… — жена злилась: найти билеты для двоих оказалось до смешного непростой задачей. Илья меланхолично гладил пальцами узорчатый диван, скурпулёзно что-то обдумывая, и почти её не слушал. — Оль, да поезжай одна, — беспечно ляпнул он. — Для одного билет же найдётся? Ты там нужнее. Она замолкла, перестав листать список рейсов до Санкт-Петербурга, и перевела на мужчину нечитаемый взгляд. — В каком смысле? Илья пожал плечами, искренне не понимая, что ещё сказать: он выразился ясно и с первого раза. — Будет лучше, если не приедет никто? Оля молча купила билет, собрала чемодан и уже перед выходом спросила: — Не проводишь? — с лёгким женским вызовом, который было сложно не распознать. Особенно, когда вы уже много лет женаты. Илья поднялся со скрипучего дивана со вздохом и помог ей накинуть пальто. — Не обижайся на меня. Мне нужно завтра ещё обсудить рабочие моменты с командой, — казалось, он впервые соврал ей, не почувствовав за это и укола вины. Он ощущал лишь облегчение, природу которого — спустя долгие-долгие месяцы — наконец-то понимал с впечатляющей ясностью. И принимал себя таким, какой он есть. Со всеми червоточинами гадкой души. Оля прихватила чемодан, застегнула пальто и нажала на — чудом! — до сих пор не отвалившуюся ручку двери. — Рабочему моменту привет передай. И за вещами заедь, как освободишься. Она знала. Илья даже спорить с ней не стал. Не стал её останавливать, падать в ноги и объясняться, умоляя передумать, как совершенно точно сделал бы прежде. Ничего уже нельзя было вернуть, и от ощущения собственного бессилия ему парадоксально стало легче. — Прости, — единственное, что он ей сказал напоследок, помимо номера заказанного такси. Отдаляющийся звук каблуков, думал Ларионов, обязательно приснится ему в одном из кошмаров, напоминая о безбожно просранном семейном счастье и печальных глазах дочери, которая однажды обязательно узнает, как развелись её любимые родители, в самых нелестных подробностях. Илья променял это «когда-то» на «сейчас» и, закрывая за собой номер на ключ, понимал, что ни секунды не жалел о сделанном. Это должно было случиться уже очень давно: ему просто не хватало смелости и совести признаться. Влад открыл ему дверь после пятого стука и оглядел его смешливым взглядом, опираясь на косяк плечом: — Сбежал? — Она сбежала. Череватый вновь поиграл желваками и отошёл назад, планируя захлопнуть дверь перед чужим носом, но Ларионов быстро нашёлся — поставил ногу так, чтобы она мешала чернокнижнику осуществить задуманное, а рукой упёрся в измазанную побелкой стену. — Илья, я и ногу тебе сломать могу, если не сдвинешься. Справлюсь даже без порчи, — устало пригрозил ему Влад. Тёмные круги под красными глазами многое сказали за него. — Оля знает всё, — мужчина выдохнул эти слова так близко и открыто, что Череватого немного повело: то ли от шока, то ли от неверия. А, может, виноваты были стремительно покидавшие его силы. Интересно, сколько же он не спал? — И мы разводимся. Теона не спасла. Влад долго-долго на него смотрел — как на умалишённого, — совершенно бешенным взглядом, и его часто вздымавшуюся грудь не заметил бы только ленивый. Не такой реакции ждал менталист. Не растерянности. — Ты почему такой… спокойный? — едва выговорил экстрасенс, сглатывая вязкую слюну. — У тебя семья разрушилась. — Она разрушилась уже давно, — всё с той же стойкой непоколебимостью признал Илья. — Когда я впервые позвал тебя на свою съёмную квартиру в Москве и, плюнув на мораль, честь и доверие, трахнул прямо на стиралке в душевой. А потом захотел сделать это снова. И снова, — Влад отчего-то покраснел, сильнее вцепившись побелевшими пальцами во всё ещё открытую дверь. — Сейчас мы это просто озвучили. И стало легче. На какое-то время между ними повисло молчание. Влад часто представлял, как это будет, но никогда не думал, что вот так: без криков, скандалов и драмы. Просто раз — и всё обрубилось, когда уже ни ждать сил не осталось, ни надеяться. Бери теперь, наслаждайся. Чувствуй себя подонком, который ненамеренно сломал кому-то жизнь. Всё, как он и хотел. Не проронив ни звука, Череватый отступил, поправив на себе ворот пижамной рубашки, и нервно почесал затылок. Видимо, что-то обдумывал всё это время, а сейчас закономерно пришёл к выводу — непростому, как и вся их история в целом. — Заходи. И оставайся навсегда. Илья прошёл вперёд, щёлкнул временами заедавшим замком и в полной темноте уткнулся Владу в шею, нежно обнимая его за успевшую кошмарно истончиться талию. Она ему любой, признаться, нравилась — лишь бы запах этот был вокруг и мягкая кожа под пальцами. Ларионов большего и не просил. — Я очень скучал. Череватый едва слышно всхлипнул — снова эта грёбаная слабость, — обхватил мужчину руками и, зарывшись носом в его чёрные растрёпанные волосы, произнёс совершенно надломлено: — Вот так бы и сразу, придурошный. Так бы и сразу. Илья в ответ на это только посмеялся по-доброму и, держа горячее лицо в своих холодных ладонях, потянулся наугад за самым мягким из всех, что у них были, поцелуем. Большое и тёплое чувство разрасталось у него внутри с новой силой. Влад потянул его за собой на кровать и, уложив на одеяло, обнял так крепко, словно Ларионов мог куда-то испариться, если его перестать держать. Тот гладил короткие волосы и бесконечно шептал о любви, прижимая Влада к груди с ещё большей отдачей. Дышалось наконец-то свободно. Двоим.