Midnight rider

the driver — måneskin

***

На водную гладь деликатно ложилось закатное отражение. Мраморная лестница беседки, что так и не дотронулась своими ступенями озера, отражала оранжевый свет. Он укрывал своим полупрозрачным флёром белый камень, в окружении которого Дью нашёл своё временное пристанище. Опираясь на колонну, он зажимал в руке бутылёк с опиумом. Его было запрещено употреблять. Ведь под его действием можно было сойти с ума также легко, как и впасть в зависимость. Для людей он означал смерть. Для него — разложение с налётом экстаза. Но сегодня был особый день. День, когда хотелось подгнить, давая выползти наружу трупной заразе. Когда любимца Дью сместили со своего места. Забрали его басс — гитару и заставили жечь в себе огонь. Он знал, что никто незаменим, но его темперамент уготовил ложе сладкой мести прежде, чем позволит ему похоронить обиду. Мести мелкой, но злобной и жестокой, чтобы до костей пробрало. Сейчас он разрешил себе забыться, с позором потонув в пьяном омуте. Уходить было некуда. Разве что к старине полоумному самозабвению, и водителем до этой конечной точки для себя он будет сам. Безмолвный ход размышлений нарушил шелест хрупкой травы, измятой чужой поступью. Но он же не послужил даже малость веским поводом, чтобы скрыть свой грех или хотя бы обернуться. В поле зрения показалась чужая фигура. Фигура, к которой вся плоть отзывалась ненавистью. Рейн присаживается на холодный мрамор напротив, сразу же обращая внимание на свою улыбку. Небрежно уложенные волны волос закрывали добрую часть лица, но её было видно отчетливо. «Извинения ни к чему» — название этой снисходительной насмешке, которая кричала громче, чем самые грязные слова. И Дью это знал, глушил опиум с горла и взглядом стеклянным в ответ словно перчатку бросал — «Они мне и не нужны.». Цвет его лица становится все более бледным и мёртвенным, а глаза опасно блестят. Но несмотря на это, Рейн всё ярче ощущает, как его задевают расходящиеся от Дью волны свирепого жара. Это доныне незнакомое чувство, он это знает точно. Но в то же время, оно не пугает, нет. Держит на привязи, органы внутренние варит заживо, но не вынуждает избегать в страхе. Пара чужих хватких пальцев берут его за подбородок, больно впиваясь в челюсть. В мгновение ока его молчаливый собеседник оставил свой яд и ловко сократил расстояние. Он не набросился, но вниманием своим словно тисками сжал. — Если я захочу, я выпью всю твою кровь и сниму с тебя кожу. — Тебе за это наградную не дадут… — Пожурят немного, это пережить можно. Дью говорил тихо и ровно, но глаза, презирающие и злющие глаза, что лицо жадно изучали, лишь на мгновение ока на губы переключаясь, компенсировали интонацию. — Как думаешь, это всё - таки больно? Взгляда Дью не переводил, но Рейн шестым чувством ощущал, как его рука по камню скользит ближе, готовясь к какой бы то ни было отвратительной выходке. — Что именно? — Вот это. Подло, непристойно он за хвост хватает и на ладонь себе наматывает до упора. Рейн, впервые сбросив маску стойкого самообладания, шипит недовольно, зубы в белоснежном оскале стискивая и исцарапывая чужие пальцы. — Тише - тише… Я же шучу. Ему смеются прямо в лицо, обдавая пламенным дыханием с примесью чего-то сладкого, тягучего и хмелящего. — И часто? — Рейн сам дышит плотно, шумно, взглядом просверливая и в любую секунду готовый за грудки обидчика схватить да накинуться — я ведь не уйду. — Когда - нибудь мы все уйдём. Но вдруг мятежный огонь в глазах напротив потухает вместе с интересом к их беседе. Его отпускают, отодвигаясь и вновь оставляя в относительном покое. — А пока нас ждёт славная прогулка по кривой и ржавой дорожке. Дью снова делает глоток, смачивая губы опиумом и лениво облизывается, краем глаза на Рейна поглядывая. — Кого? — Нас всех - тебя и меня. Поздним вечером всё в природе - от стрёкота до шелеста, от щебетания до журчания - намекало чужому идти прочь. Оно готовилось ко сну и выгоняло засидевшихся гостей. Беззлобно, вежливо, но всё больше спиной поворачиваясь и всё тише голос свой делая. Одиноко, колюче одиноко. И Рейн, оставив риски позади, своё одиночество хочет разбавить. Ведь за этим он сюда и пришёл. — Это больно… Он постукивает кончиком хвоста по каменной ступени рядом с ногой Дью, затем сразу же глаза поднимая и мимолётное движение бровями улавливая. Двусмысленность в ответ на двусмысленность. — Я знаю как сделать так, чтобы было приятно, — откровенная провокация не могла остаться без внимания. И Дью надеется, что всё внимание без остатка достанется ему. — Покажешь мне? Дью снова касается кончика хвоста, что чувствительно дёргается, поминая предыдущее прикосновение. Кроткая ухмылка озаряет лицо Рейна. — Боишься? — Тебя - нисколько По острому наконечнику проводят языком, сначала раз на пробу, а затем прикусывая твёрдую плоть. Рейн вздыхает судорожно, но взгляда любопытного не отводит. По всей длине гладят нарочито нежно, к основанию ближе подбираясь. В ответ он шумно сглатывает, дождь эндорфиновый сквозь кожу пропуская. — Нас могут увидеть, — только в этот момент Рейна побеспокоила опоздалая мысль, что это был не блеф. — И услышать тоже. Дью сильно дёргает, вызывая из уст болезненный стон. Он не оставляет возможности возразить, бесстыдно затягивая в поцелуй со вкусом смертельного опиума. Сердце трепыхалось у Рейна в груди, как голубь, на которого направленно ружьё. Его поймали, но на чём? Долгий, глубокий поцелуй пристыжал, указывая красной стрелкой светящейся на мысли о чём - то вульгарном. И он сдаётся. — Ты ведь этого хотел, да? Рейн не отвечает. Только его губы поблёскивают в полуулыбке раскрытые. В глаза он больше не смотрит, только вниз и расстояние между Дью и им самим медленно и целенаправленно сокращает. — Не играйся со мной, — последнее, что Рейн дерзко вымолвит перед тем, как попадёт в чужую ловушку. — А может быть мне хочется с тобой играть

***

Как много всего внутри будит этот сбивчивый шёпот. Клокочущий голод лишь укрепляется пробудившимся азартом. — У меня ещё не было… — И ты хочешь, чтобы это случилось со мной? — Да... И паразит, захвативший абсолютный и бескомпромиссный контроль над мозгом Рейна, диктует ему броситься в чужие терзающие объятия. Свой собственный страх дразня, колени по обе стороны от бёдер чужих расставить и в тот же момент пальцы цепкие на коже почувствовать. Он ожидает полос по спине краснеющих, но вместо этого стечение обстоятельств, коварное и нещадное, поместившее в объятия Дью, помещает вторую руку Рейну между ног, туда, где её не должно быть, но где она возбуждает так, как не возбуждало ни одно чужое касание до чего момента, чувствами противоречивыми разум пьяня. — Всё ещё хочешь выпить мою кровь? Рука на талии бесцеремонно ближе одним рывком притягивает. Дью зубы на шее смыкает, языком по захваченному участку проводя. Кожа солёная, со вкусом приливающего страха. — Сильнее. Ему не послышалось. Рейн просил. Нет, умолял стиснуть зубы крепче. До сдавленного шипения, посапывания нетерпеливого, как у зверя в угол загнанного, но здравый ум и самосохранение на страсть безрассудную и героизм променявшего. На месте укуса под кожей сосуды лопаются и кровоподтёки расходятся нитками тонкими. — Ещё… Клыки входят в плоть, разрывая ткань и кровавый поток выпуская на свободу. Рейн криком своим громким все грани нежности и осторожности стирает. Кровь сладкая, губы пачкает и в рот норовит залиться. Омывает возбуждённую душу и живой влагой по плечу и ключицам растекается. Слишком больно. Слишком жарко. Слишком мокро. Слишком очаровательно сексуально. Опиумное помешательство разделяло на составляющие и смешивало их похоть, порождая всё более откровенные желания. — Возьми меня. — Что мне сделать? — Возьми меня, поганое отродье. — А выглядел таким скромным… И Дью брал его. Больно и свирепо. Пьяно и небрежно срывая джинсы на коленях истёртые с них обоих, чужую рубашку шёлковую как самое дешёвое тряпье, и вновь на себя усаживая. Изгибы тела ладонью очерчивая и глубже вбиваясь. Он хвост с силой натягивает, вынуждая Рейна в плечо его уткнуться, стоны надорванные глуша. — Дьюи, пожалуйста… — Мне нравится, как ты кричишь. Он ноги его шире бесцеремонно раздвигает, вынуждая коленями по камню проскользить. Рейн с каждым толчком на сдавленный и отчаянный скулёж от нежной боли, что по телу разливается и мозг пульсировать от волнения приятного заставляет, срывается. Он настолько красив, сидя сверху и насаживая себя на член, что даже его вес, что превышал вес самого Дью не ощущался как ноша, а только будил азарт. Стимуляция одновременно с двух сторон была настолько яркой, что Рейну не суждено было сдать назад и выиграть для себя несчастные минуты. Низкий тон голоса, окрашивающий его стоны, норовил поймать за руку и довести, дотолкать в спину до грани чистого разума. Между ними было слишком тесно, но зрительный контакт глаза в глаза будто урезал пространство еще больше, непозволительно для заклятых врагов...

***

В коридорах аббатства по стенам расползался, гонимый потоками заблудшего ветра, клубок из голосов. В Малой зале, неофициально прослывшей местом для всех увеселений и прочего внештатного досуга, угощаясь различными сортами алкоголя, служители Сатаны праздновали принятие в семью новоприбывших. Скромное пиршество среди своих только пошло бы на пользу. Чтобы служить, чтобы играть вместе, нужно знать хотя бы имена друг друга. Это и многое другое щебетал на ухо Рейну его сосед по столу, успевший принять на душу доброе количество виски. Свисс, так по — панибратски его окрестили в своём кругу. Его прислали одновременно с Рейном и по этой же причине с самого начала с ним чувствовалась некая родственная связь. Его болтовня отвлекает от чего-то, что, кажется на заднем фоне сознания маячит. Рейн взгляд переводит в сторону, фигуру с длинными волосами выцепливая. Внутри что-то обрывается, когда он как на кинжал натыкается на ответный взгляд пристальный. Даже в полумраке было видно, как Дью ему подмигивает, уголок губ в ухмылке коварной растягивая. Перед глазами в одно мгновение воспоминания минувшей ночи картинами жаркими предстают. И мысли, словно напуганные тараканы, разбегаются в разные стороны, не желая свидетельствовать настолько непристойные сцены. Сцены, от которых щёки рискуют румянцем в ту же секунду зардеться, но это последнее что волнует Рейна сейчас. Спиши всё на алкоголь, к которому его нутро ещё не успело привыкнуть, и такая реакция более чем оправдана. Свисс отхлёбывает из стакана в последний раз и по плечу похлопывает, чему - то на уме себе смеясь. — Главное - врагов себе не завести.