The fuckboy

      Близкий рассвет обрадовал их. Ещё час назад казалось, что до поднятия солнца над горизонтом ещё далеко, но теперь тёмное серо-голубое небо начинает набиваться тянущим, словно вяжущим рот, терпким оранжевым оттенком.       Они не спали полночи, вбивая омегу, едва ли не потерявшего сознание от удовольствия, пронзающего его тело вместе с сильными толчками, в кровать; большие губы Джеюна, обыкновенно растягивающиеся в широкой улыбке, сейчас тянутся в зевке, который он не пытается подавить, едва прикрывая рот ладонью — на деле получается только кончиками пальцев.       Смехотворно длинные ноги Хисына в халате альфы на голое тело раздвинуты, а тонкие пальцы зажимают фильтр дымящейся сигареты. Сонхун и Джеюн по очереди смеряют его взглядами исподлобья, чувствуя, как тело пронзает возбуждением.        — Забавно, значит?       Халат Сонхуна, не затянутый развязанным поясом, свисающим к дорогому паркету, по которому гуляет холодная дымка пробирающей до костей морозной зимы, распахивает свои полы, являя тонкую фигуру Хисына, обтянутую мягкой медовой кожей, по которой россыпью пестрят узоры ярко-фиолетовых засосов, обновлённых поверх старых. Его худые длинные ноги слегка, но всё ещё бесстыдно раздвинуты, обнажая поблёскивающую от естественной смазки и чужого семени промежность. Возле маленькой ступни, упирающейся в пол натянутым носком — кончиком большого пальца, — сопит, прикорнув, худощавый и сухой, но крепкий доберман, сложив острые уши друг к другу; из-под тонкого ворса чёрного халата торчат, как пуговки, маленькие розовые соски.       Альфа хмыкает. — Ага. Забавно. По крайней мере, то, что ты можешь носить свой богатый бордовый халат, но ты всё ещё таскаешь наши «худые тряпки», потому что они пахнут нами.       Хисын фырчит, сдерживая желание выдохнуть сигаретный дым прямо в красивое точёное лицо Сонхуна с этими его впалыми щеками и острой, как линия транспортира, челюстью. — Хочу и таскаю. Вообще, дома жарко с тех пор, как снова врубили отопление, — омега морщится, встряхивая головой, на которой лоснится влажным потом чёрный, цвета воронова крыла, «андеркат». — А мой халат слишком пушистый, он вообще не предназначен для такой… ум-м… погоды.        — Какая разница вам обоим вообще, кто чей халат носит? — замечает Джеюн, приподняв одну из своих тёмных, небрежно уложенных бровей. Обернувшиеся к нему, Сонхун с Хисыном наблюдают, как тот методично стряхивает пыль с верхней полки шкафа, прежде чем, поморщившись, потереть замаранные ладони друг о друга.        — Конь ты педальный, тряпку возьми да вытри! — оскал ряда белоснежных зубов Хисына сверкает в приглушённом сиянии ночника. — Зачихаешься, потом будешь ходить соплями фонтанировать, я уже заебался тебя лечить.       Старший альфа выдыхает. — …извини, принцесса. Я не-        — А, ну да, ты опять не специально, — раздражённо фырчит Хисын; ему приходится вытянуть свою кисть, чтобы дымящийся едва поблёскивающими огненными угольками фильтр сигареты не задел рукав одежды Сонхуна, после чего омега складывает руки на груди. — Ты постоянно всё путаешь и забываешь. У тебя, наверное, на лбу написано, что ты лох.       Узкие бёдра сжимают собой небольшой мягкий член, сочащийся между ними. Хисын был… интересной загадкой для обычного человека, и не было понятно, чем обусловлено его сегодняшнее поведение. Обыкновенно во время течки и вне её — в состоянии, предшествующем этому периоду — он всегда был прилипчивым или слишком много скулил; слёзы в его огромных, широко распахнутых, как у куклы, глазах — глаза — это, надо сказать, главное, за что он получил своё прозвище в узком кругу лиц, — блестели ежеминутно. Даже в магазине, возле кассы самообслуживания, он лез к рукам Сонхуна и Джеюна, что пробивали продукты по штрих-кодам, и ныл что-то вроде: «Ну я же показываю, что хочу тоже пробить, почему ты не даёшь мне? Ты не видишь что ли?!»       Но сейчас Хисын был отнюдь не в опечаленном расположении духа — нет, напротив, он был раздражён и, возможно, даже зол, а его дурное настроение негативно влияло на свернувшегося клубком добермана у его ног, что, изредка приподнимая худую вытянутую морду, утробно рычал, скаля острые, до блеска начищенные клыки, на бойфрендов своего любимого хрупкого хозяина, отчего последние немного отшатывались — и вправду же мог наброситься, даже если обычно делает это только по команде омеги.       Не таким забавным, но всё же немного интересным был тот факт, что этого пса, твёрдые мышцы тела которого напрягались при каждом его движении и любой мимолётной дрожи, звали Бантик. Бантик, чёрт возьми! Оригинальности Хисына можно было позавидовать.       Немного подумав, Хисын возводит свои чудесные огромные глаза, хрупко сверкающие в хрустальном отражении люстры, к потолку. — Вот почему вас обоих считают омегами, — фырчит он наконец, выплёвывая окурок сигареты в любезно подставленную рядом на столешницу широкого дубового письменного стола пепельницу; на дне светло-розовой посудины из эпоксидной смолы, залитой целомудренно посверкивающими блёстками, приминается свежим окурком подобный ему из пачки сигарет с клубникой.       Сонхун приподнимает одну из своих широких тёмных бровей. — Хочешь поговорить об этом?        — Не-а. Просто так сказал.        — Тогда не будем, — младший из альф передёргивает крепким плечом, сверкая вздувшимися мышцами натренированной руки, прежде чем озадаченно склонить голову вбок. — И бросал бы ты курить, тебе не идёт это на пользу. Если ты говоришь, что в будущем хочешь от нас детей, тебе надо перестать травить свой организм.        — Не говори мне что делать, альфа, — фырчит Хисын. — Я и сам знаю, великий грешник, спасите меня и помилуйте. Ай, да что ж… — омега морщит лицо, сквозь клокочущее в горле рычание оглядывая внутреннюю сторону своих длинных, как тростинки, бёдер, по которым змеятся постепенно засыхающие капли белёсой спермы. — Фу, какой ужас-        — Ты сам не захотел мыться сразу после секса, — замечает Джеюн. — Что было бы, если бы все твои поклонники увидели тебя, залитого спермой?       Очевидно, он просто пытается развеселить его, нежели поддразнить, однако на Хисына подобное не воспроизводит ожидаемого эффекта; и всё равно они оба чувствуют удовлетворение от того, что действительно лишь они имеют власть над ним.        — Ничего, — хмыкает Хисын, раздражённый подобным поведением со стороны. — Я знаю, что меня не делает это круче, точно так же, как и курение. Но я скоро брошу, честно, — он с усмешкой откидывается на широкую спинку деревянного стула, длинные ноги распахиваются чуть шире под его давлением. Хисын не обращает внимания на скептичные взгляды альф, устремлённые к нему. — Просто все они тащатся от того, что я курю, будто я от этого становлюсь Брэдом Питтом или что-то вроде того.        — Ты для них своя звезда, справедливости ради. Но, знай альфы, что ты омега, мне кажется, они бы ссались кипятком в штаны, только услышав от тебя похвалу.        — Они бы её не услышали.        — Допустим, — услужливо бормочет Джеюн, целомудренно сложив руки за спиной. Сонхун молчаливо поглядывает за ними, откинувшись на спинку широкого кожаного дивана и заложив крупную крепкую руку за неё. — Но неужели тебе действительно так не нравится быть тем, кто ты на самом деле?        — Мне не «не нравится», — с нажимом выделяет Хисын. О, нет, кажется, он снова начинает злиться, и уши Бантика подле изящно вытянутого к полу носка омеги дёргаются в напряжении. — Просто знаете, есть такие люди, ну… — он силится подобрать слова. — Суки. Я же уже рассказывал вам! — омега с досадой всплескивает длинными худыми руками. — Перед тем, как мы переехали из Ыйвана, я слышал эти слова ежедневно: «Ого, какой у вас красивый альфа — а, это такая страшная омега», — Хисын сдерживает желание сплюнуть. — И самое страшное, что я понимал, что после переезда это не кончится, а продолжится.       Но Хисыну нравится своё положение в обществе. Он любит свой вторичный пол и тех, кто его представляет, но ему нравится своя роль капитана университетской баскетбольной команды; что пахнет от него не приторно сладко; что за омегу его никто не считает.       Хисын пах горьким шоколадом, от природы не наделённый ванильным ароматом, низким ростом или миловидной бледной кожей, но именно его высокая фигура, очарование и природная харизма, хищно сверкающая в прищуренном остром взгляде подобно раскату молнии, работали на него, с каждым днём лишь увеличивая репутацию в глазах окружающих его людей.       О его истинной сущности не знал даже его лучший друг — Джей, незаменимый игрок в их университетской команде. Хисын не считал себя особенным, правда, но, смотря на сладкое глупое поведение омег, извивающихся перед его глазами извращённой манерой флирта, понимал, что он никогда не приклонит свою голову перед альфой.       Хисын знал, что рядом с ним сложно, правда; чаще всего ему было сложно контролировать свой гнев или чрезмерную чувствительность как в физическом, так и в эмоциональном плане: первым, однако же, Сонхун и Джеюн не боялись пользоваться, зато намеренное затрагивание второго было под строгим запретом. Хисын был слишком эмпатичен, слишком часто вёлся на уловки для сентиментальных, отчего приходилось, повиснув у него на шее, целовать в губы и строить обиженную мордашку, лишь бы не выдать истинное лицо на глазах у всех.       И его многочисленные «сестрички» ревновали, шепчась за их спинами, наблюдая за тем, как Хисын, подмигнув им, подцеплял Сонхуна и Джеюна за талии, а после удалялся в неизвестном направлении — на деле, в душевую раздевалки, где его грубо ставили на колени и порой вытворяли с ним такие вещи, что язык не повернётся, а щёки не удержат своей бледности, набившись густым румянцем. И только Хисын знал, что у его «Хуни» и «Юнни» на самом деле нет талий, что они никакие не омеги, а под мешковатой одеждой, висящей, как на вешалке, скрывается тело, способное, подхватив тебя под маленькие упругие ягодицы, поднять одной рукой.       Эти двое не представлялись другим официально никогда, а все вокруг считали, что Хисын не может любить представителей своего же вторичного пола, а оттого и не спутается с другими альфами.       Конечно, ненавязчивые шлейфы лаванды и бессмертника в этом случае были большим подспорьем. Однако это было единственным, благодаря чему Хисын мог мирно заснуть, прикорнув на широком плече или крепких коленях под перебирающие его волосы длинные узловатые пальцы.        — Завтра матч… — Хисын выдыхает в сухой спёртый воздух, от его дыхания всё ещё несёт терпкими сигаретами.       Он сжимается на стуле, скромно подкладывая ноги под себя, и ёрзает на месте, переминаясь с одного плотного бедра на другое, что говорит о том, как он на самом деле взволнован, хоть и пытается выдать страх за обычную нервозность. Джеюн методично оглаживает его ласковым голодным взглядом, прежде чем вздёрнуть подбородок:        — Ты переживаешь? Да брось, принцесса, ты всех поразишь, как обычно!       Хисын протестует. — Я не переживаю… — его протесты, однако, заставляют Джеюна усмехнуться.        — Видно — волнуется, — он оборачивается к Сонхуну с небольшой улыбкой, тронувшей полные губы. — Сонхун, скажи ему!        — Не дрейфь. Не будь мужиком, — просто фырчит Сонхун.       Его колени небрежно раздвинуты на диване, чернеющие локоны вьющихся волос спадают на глаза, делая его неизменно домашним, а в одной из ладоней уже покоится крепко сжатый корпус тонкого вытянутого телефона. Порой отвлечённость Сонхуна дурным образом сказывается на состоянии Хисына, хорошенькую головку которого начинают набивать самыми разными мыслями: он его не слышит, или не понимает, или просто игнорирует…       В горле Джеюна клокочет злобное рычание. Сжав губы в упрямую линию, старший альфа грузно приземляется на диван рядом, прежде чем рывком выхватить из внезапно ослабших рук Сонхуна телефон и с тихим глухим шлепком откинуть его за свою спину, на холодеющее место позади.        — Ты его расстроил, болван, — он яростно пихает лучшего друга в плечо, шепнув, и кивает куда-то вперёд.       Растерянный, Сонхун опускает взгляд на Хисына: подмяв под себя ноги с мило поджимающимися дрожащими пальцами, омега кутается в его халат. Его кукольное лицо рассеянное выражение, по которому тенью скользит разочарование, принимает, а широко распахнутые глаза оказываются застланы пеленой хрустальных слёз, угрожающих сорваться с уголка чудесных пушистых ресниц.       Сонхун выдыхает. — Извини меня, — он шлёпает по бёдрам, обтянутым серыми спортивными штанами, себя, а затем без разрешения хлопает по ноге ахнувшего Джеюна. — Иди сюда.       Этот жест показателен, и Хисыну не нужно дальнейших инструкций. Омега сияет от счастья, обрадованный близким контактом. Словно завороженный, он сползает со стула; его маленькая ступня мимолётно оглаживает короткую, аккуратно уложенную лоснящуюся шерсть добермана.       Он ступает по полу тихо, неслышными шагами, перебирая на носочках. Всё ещё прикрываясь халатом — к большому сожалению альф, — Хисын предстаёт перед ними на цыпочках, чтобы в следующее мгновение упасть головой на их плотно прижатые, чтобы ему было удобнее, друг к другу колени.       Разместив тонкое тело на ногах своих любимых, Хисын испускает едва различимый выдох облегчения. Быть альфой ему привычнее, чем лежать на их коленях, вслушиваясь в размеренные голоса и ласковые пальцы, перебирающие спутавшиеся над выбритыми висками тёмные волосы, но он ни за что не променяет одно на другое.       Хисын подавляет зевок, не контролируя то, как слегка дёргается мягкий изгиб челюсти. — Вы всё ещё жёсткие, — он улыбается, понимая, что это прозвучало так себе; в его защиту, он действительно говорил про колени.       Глубокие грубые смешки разносятся прямо над чувствительной ушной раковиной, заставляя рассыпаться по телу множество мелких мурашек. Чьи-то тёплые натруженные руки зарываются в его волосы, перебирают привычно, пальцами прочёсывая вспотевшую кожу головы.        — Я так спать хочу… — тянет он. Подтверждением этого становится тихий зевок, который заставляет Джеюна рассмеяться.        — Всего семь утра, — он мимолётно бросает взгляд на часы. — Спи ещё.        — Я уже не смогу, вы меня разактивничали, — омега сопит. — Господи, мне кажется, я уже ёбу дал. Скоро начну практиковать курсы дыхания маткой к космосу. Всё на это настраивает…       Кажется, он действительно немного не в себе из-за того потока несвязных мыслей, которые срываются с его заплетающегося языка, но Сонхун и Джеюн слушают его умиротворённо и покорно, не позволяя себе отвлечься.        — По крайней мере, у нас есть ещё пара часов, — справедливо замечает Сонхун. — Тебя ничего не беспокоит.       Хисын яростно качает головой из стороны в сторону, очаровательно хмуря брови. — Нет, нет… Я только играл в Gardenscapes вчера, а там была новогодняя миссия. Вот вы мне говорите, что эмпатия — это мой дар, а я там увидел поляну с гномиками, которых кто-то уронил, и они не могли встать, и как только я зашёл туда, они такие типа: «Наши зубки»… — тараторит он, всхлипнув. — Теперь я не успокоюсь, пока не вылечу их зубки… Вот так… Вот так вот…       Альфы молча слушают его сонную бессмысленную болтовню, иногда улыбаясь в унисон. Их большие руки гладят Хисына по волосам, порой сталкиваясь между собой, и Хисын действительно засыпает.

***

      Сегодняшний баскетбольный матч запланирован на два часа дня, но сейчас уже около четырёх.       Хисын успешно забивает несколько тяжёлых упругих мячей в высоко свисающее кольцо противника, с размаху запрыгивая и пробивая очередные баллы своей команде после громкого, оглушающего стука железа, что тонет в аплодисментах с обеих сторон: трибуны болельщиков не совсем полные, нет, ведь пускают в чужой университет далеко не всех желающих поглазеть, но он знает — многие смотрят с восхищением только на него.       Его альфы тоже об этом знают. Сонхун и Джеюн, молча наблюдая с одного из средних рядов, с мест, располагающихся ближе к краю, на цветастых пластиковых сиденьях, то и дело послеживают глазами за тем, как Хисын принимает на свою худую, накаченную благодаря спортивным играм, спину крупные ладони товарищей по команде, в том числе и Джея; о, они нисколько не ревнуют — они знают, что эти двое очень близки.       Ладно, возможно, Сонхуна внутри неприятные чувства пробирают — совсем чуть-чуть. Джеюну приходится одёргивать его, чтобы заставить обратить внимание на Хисына, вновь принёсшего баллы своей команде, что бросает на них быстрый взгляд снизу вверх с гордой улыбкой и, заполучив такую же в ответ, важно надув грудь, вновь сбегает на следующий раунд.       В спортзале слишком шумно, думают они оба. Некоторые вокруг них шушукаются, удивлённые тем, что омеги, то и дело сопровождающие Хисына везде, где бы он ни был, не поддерживают его громкими криками — как же, ведь им выпал такой шанс!        — Хисын чертовски горяч, — они оба, словно по команде, замирают, улавливая шёпот сзади и одновременно откуда-то сбоку. Сжавший губы, Джеюн, чьё лицо приняло исключительно постное выражение, поддерживает Сонхуна, крепко сжавшего крупные кулаки, за плечо.       Младший альфа не удерживает себя от того, чтобы обернуться через плечо; его лучшему другу приходится последовать. Эти двое омег — паренёк и девушка, вроде, со второго курса — явно лучшие друзья, и оба запали на Хисына. Чертовски… типично.        — И не говори, — выдыхает юноша, кажется, намеренно, чтобы и Сонхун, и Джеюн слышали это даже сквозь режущий уши гвалт. — Вчера я предлагал ему провести время вместе… он отказался, — омега мягко выдыхает. — Но я думаю, ещё не всё потеряно.        — Эти сучки, его любимчики, пялятся на нас прямо сейчас. Будь осторожен.       Сонхун рычит; его густые брови сдвигаются домиком, и меж ними залегает глубокая хмурая складка.        — Блять, заткнитесь, — рычит альфа сквозь крепко сжатые зубы, царапающие собой выступающие в глубине челюсти клыки. Эта девушка смотрит на него так бесцеремонно и, чеканя слова, перешёптывается со своим другом так же.       Шикнув на него, Джеюн оттаскивает младшего ближе к себе, с силой разворачивая лицом в противоположном от сплетников направлении. Одним взглядом он бросает молчаливое напоминание о том, что Хисын слёзно просил их не затевать ни с кем конфликтов; и Сонхун помнит, но желание защищать его честь рвёт его грудь изнутри.       А потом что-то идёт ужасно неправильно. Потому что Хисын чувствует, как за мгновение до свистка его живот скручивает сильным спазмом, одним резким движением выкрутив рычаги его былой силы и ослабляя резко задрожавшие конечности, отчего ему приходится осесть на землю.       Сначала ни Сонхун, ни Джеюн, потерявшие своего возлюбленного из виду из-за окруживших его одногруппников, не понимают, что произошло. В нос ударяет резко усилившийся терпкий запах, заставивший моментально прикрыться рукавами, чтобы разум не начало кружить накрывшим с головой плотным куполом сводящего с ума манящего аромата. Но спустя короткие мгновения до них доходит, что стало тому причиной, а феромоны становятся до ужаса знакомыми, и они изумлённо переводят взгляды широко распахнутых тёмных глаз друг на друга.       Течка.       Хисын сжимает трясущиеся ноги, оголённые сползшими и собравшимися гармошкой у основания длинных тонких бёдер спортивными шортами, и стискивает руки в плотные маленькие кулаки. Тело покрывается тонким слоем влаги почти моментально; всего его трясёт, когда он вскидывает голову, полными крохотных хрустальных слёз глазами пытаясь отыскать любимых в толпе на застывших разом трибунах. На их местах только пустующие стулья. Горло Хисына сжимается — о, куда, куда они пошли?!        — Хуни, Юнни… — зовёт он из последних сил слабым, скулящим голосом, испуская после плаксивый полустон со своих красивых губ.        — Хисын… — Джей, что повергнут в шок его состоянием, склонившийся над лучшим другом, прижимает руку ко рту. Громкие возгласы и тихое бормотание над ухом альф из его команды лишь подливают масла в огонь и так замутнённого слуха. — Хён, у тебя?..        — Пошли прочь.       Сильная рука отпихивает его за плечо, отталкивая и почти позволяя упасть — благо, удаётся удержать равновесие. Хисын, заслышав знакомые голоса, голову поднимает, светлея всё ещё измученным болью лицом и сверкая огромными влажными глазами. И если бы он хоть немного пришёл в себя, он бы увидел, как сейчас смотрят на него омеги, что пытались извиваться перед ним, как выразительны взгляды альф на Сонхуна и Джеюна, которым они отвешивали множество грязных комплиментов, даже если всё ещё побаивались Хисына. Хисыну плевать: сквозь толщу воды он ощущает лишь тонкий шлейф жасмина и мягкие ноты бессмертника, приблизившиеся к нему.       Большая ладонь осторожно подхватывает его под худыми лаковыми коленками, а вторая мягко опускается на его спину. Хисын трепещет; в дурмане он цепляется за густые блондинистые волосы Джеюна, который поднимает его на руки.        — Какая же ты неосторожная принцесса, — грубым голосом выдыхает Джеюн ему на ухо, обдавая горячим воздухом покрытый испариной выбритый висок. — Маленький глупый мальчик.       Сонхун напротив посмеивается, прежде чем наклониться и поцеловать омегу в горячий лоб. Хисын никогда не думал, что на душе станет так тепло после слов «маленький глупый мальчик».