Вкус Доверия

      Я встретил озлобленного волчонка. Дикого, вечно рычащего, скалящегося и норовящего куски мяса сырого вырвать из плоти человеческой. Он на мир взирал так, как это делают неприрученные зверьки: глаза светятся, блестят, как звёздочки, в них эмоций непонятных ураган – толи кинуться на тебя хочет, толи приручить просит. Он то воем чувственным заражается – выплёскивает из себя океаны невысказанных чувств и мыслей, из угла в угол носиться и пылает, пылает, пылает одиноким огонёчком в ночи; то вдруг запирается сам в себе и клычки острые в своё запястье вонзает, выпивая бурлящую кровь. Подойду к нему со сладкой косточкой, а он зарычит злобно, когтистой лапой ударит по лицу и скроется в тени, мол: «чего удумал? отравить меня решил, проклятый живодёр?». Оставишь кость на месте, уйдёшь немного подальше и глядишь – вот он медленно из тени выходит, головёшкой крутит, будто обдумывает что-то ему одному известное, а потом всё же неуверенно пробует. Изголодался? Или дикое сердце отчаянно желает оставить в заполненной едким демоническим дымом комнате место для чего-то особенного?       Я встретил озлобленного волчонка и за долгие годы так и не заполучил его абсолютного доверия. Стоит случайно его против шерсти погладить и не сыскать после целый месяц возможности попросить прощение.       Всё началось с драки, причина которой канула в небытие уже на следующий день, оставив после себя синяки на теле и чувство неконтролируемой злости. Между нами как-то изначально всё сложилось кверх ногами – словно в далёком прошлом, до чудесного перерождения, мы были теми самыми собаками, что сидят в одном дворе в разных вольерах и только и знают, что рычать друг на друга, пока не нагрянет непрошенный гость; словно самой судьбой с первого дня появления на свет нам было суждено стать яростными соперниками в бою «не за что». Мы, собственно, почти никогда не говорили нормально – стоило пересечься где-то на совместных парах или не дай бог в университетской столовой, как сама по себе находилась причина устроить кровавое представление:

- Ой, я на тебя свой чай пролил? Это была случайность, ты просто такой неловкий, как медведь в клетке, взял и выскочил у меня на пути!

- Что, прости, когда это я тебя толкал? Я что, по твоему, не вижу, куда иду? Это у меня со зрением проблемы? Заткнулся бы, иначе глаз выбью и вообще будешь в каждый столб врезаться!

- Какого чёрта у тебя "отлично"? Я видел, что ты свои глазёнки в мою тетрадь вылупил и списывал! Ты же тупее комнатной рыбешки! О каком "отлично" может идти речь?

      И ещё тысячи причин превратить друг друга в горящие красными огоньками мишени, на которых крупными буквами написано: «попади в меня и получи суперприз!». Единственной причиной убаюкать вулканом извергающийся гнев были редкие совместные встречи с Се Лянем в перерывах между парами или на одногруппниками организованных вечеринках в честь «какого-то там» повода. Если бы не этот человек, обладающий чудеснейшей способностью к укрощению, мы бы даже имен друг друга не узнали, предпочитая кидаться гнусными прозвищами.        - Му Цин, - представился он как-то, недовольно растирая подаренный мною синяк, расцветающий на правой скуле. Впервые спустя почти год урагану подобных конфликтов наконец-то голос волчонка звучал чарующе мягко – кажется, именно тогда с моим сердцем что-то произошло. Иначе я не могу объяснить проникшую в него тоненькую, крохотную иголочку – это инородное тело кольнуло бессовестно, скрытно, жестоко. Оно заставило меня допустить зловредную мысль: «глаза у этого Му Цина на обсидиан похожи, сверкают так ярко и страстно, что с солнцем посоревноваться способны».       - Фэн Синь, - буркнул я и тут же отвернулся и от парня и от дьяволом внушенных мыслишек.       Это было перемирие длиною в целую неделю, к концу которой у меня кулаки сами по себе чесались, а душа от скуки завывала. Оказалось, драться и спорить с Му Цином ох как весело! А делать вид, что его не существует, ради спокойствия Се Ляня – так скучно, что цветы в университетском саду сереют. Я уверен, что при надобности без особого труда смогу написать и защитить научную работу по теме: «1000 и 1 способ довести Му Цина до белого каления». Каждый раз после драки я клялся себе: «я больше на шаг к этому ненормальному не приближусь», а после нагло предавал собственные идеалы, потому что…       Лучше неконтролируемая злость, чем пустынное спокойствие, приводящее к застою всех органов чувств. Земля, страдающая от засухи, молится богам о приходе беснующего шторма – природа мироздания так устроена, что отсутствие раздражителей приводит к регрессу.       - Чем крепче кофе, тем он горче, но достаточно пары глотков и весь твой день пройдет в приятной бодрости, - так сказал однажды Се Лянь, а после оставил меня один на один с тяжелыми мыслями.       Я понимал – Му Цин для меня, на самом деле, стал тем самым двойным эспрессо, от которого мозг закипает и все жизненно важные органы начинают работать с удвоенной силой. А к кофеину, как известно, души слабые привязываются даже больше, чем к сытному ужину. В конечном итоге… Мне пришлось принять тот факт, что я собственноручно приколотил себя гвоздями к тени самого невыносимого, отвратительного, раздражающего, грубого и самоуверенного человека во всём Китае. Да что там говорить…На всей бренной земле.       Мне стоило ещё тогда посмотреть на ситуацию трезвым взглядом. Но каждый, кто знает Му Цина чуть ближе случайного соседа по парте, скажет – этот человек сам того не осознавая искажает пространство вокруг себя. Как на чистое звездное небо нельзя глядеть бесстрастно, так и к волчонку нельзя остаться равнодушным.       Помню... Как сейчас помню гораздо ярче всех наших слов вот что:

Когда Му Цин пьёт не неумело заваренный, пожжённый кофе, купленный в кампусе, а тот, что успел ранним утром приобрести в круглосуточной кофейне, его губы невольно подрагивают в незаметной, лёгкой улыбке, стоит сделать глоток. Это явление, скажу вам, чарующее и столь сказочное, что дыхание перехватывает: он сам не замечает, как становится нежным лепестком только пробудившегося лотоса. Я глаз отвести не могу, как ни старайся, думаю: «даже если мне прямо сейчас голову снесут, я всё равно не отвернусь!».

Стоит Му Цину услышать, как Се Лянь вдруг хвалит его за идеально выполненный план учебного проекта, его от природы молочно-бледные скулы нежно розовеют. Как раскрывшиеся крылышки «винного бражника» - утончённое, изящное, богами литературы воспетое произведение мирового искусства.

Когда пары заканчиваются слишком поздно, а впереди Му Цина ждёт подработка, можно заметить, как он трогательно хмурится, нервно перебирая исписанные листы тетради. И несмотря на то, что, по словам Се Ляня, этот волчонок трудится днём и ночью на самых разных работах, руки его ухоженные, царские – мягкие и с виду удивительно хрупкие, будто даже уголок учебника при перелистывание может оставить глубокий шрам. Вот только я знаю, сколько на самом деле в этих кулаках силищи – ударит раз, а шишка потом месяц заживает.

Однажды Му Цин, видимо от того, что проспал будильник, пришёл на пары не с привычным идеальным хвостом (этот подлец волосы отрастил такие, что любая девушка позавидует, а с виду они были настолько мягкие и манящие, пальцы сами собой пару раз во время драк наивно тянулись к ним, сжимали с силой, а после дрожали, будто искали способа извиниться), а с легким беспорядком на голове. Для него это было непотребство – обычно, стоило мне хорошенько потрепать его в коридоре во время спора, он тут же бежал в уборную и приводил себя в порядок, не дай бог кто-то увидит, что кофточка помята! – и, конечно же, я не мог не зацепиться взглядом. И выяснилось, что он… В этой милой не идеальности на самом деле такой очаровательный, что улыбка сама по себе заиграла на губах! Тонкие пряди спадали на лицо, стоило Му Цину склониться к тетради, он тут же нервно убирал их за ухо, беззвучно шевелил губами – ругался, конечно же, - а после по сторонам оглядывался. Будто так плохо, что кто-то заметит в человеке человека.

Ох, и вот ещё…Прижал как-то Му Цина к стене – не помню где это было, и причина давно выветрилась из головы. Он тогда так яростно и искусно отбивался, что исцарапал мне запястья и оставил безобразный синяк на коленной чашечке – но, как ни спорь, всё же мои руки сильнее. Не солгу – Му Цин более пластичный и гибкий, но как только дело доходит до боя на кулаках, я с большим шансом одержу верх. Мне хотелось хорошенько ударить его затылком о стену – чтобы одумался наконец-то, перестал выплевывать грязные словечки, - но вдруг… Один взгляд. Всего взгляд в его глаза и силы куда-то делись. Испарились, как по щелчку! Ресницы длинные, пушистые, они обрамляют чувственные, искрящиеся заблудшими огоньками глаза, а среди этих ярких вспышек моё искаженное злостью отражение. Вижу не врага, не злобного волчонка, вижу красивое до тянущей боли в горле личико, вижу выбившиеся из хвоста пряди, вижу приоткрытые в тяжелом дыхании персиковые губы – и крышу так сносит, что от самого себя тошно.

      Много противоречивых столкновений между двумя недалёкими вспыльчивыми дураками. Много мелких деталей, с трудом наконец-то сложившихся в единый образ. И, когда приоткрылся тяжелый паланкин, за неприглядной расцветкой которого было сокрыто бесценное сокровище, я понял, что погряз в голодном болоте до конца дней своих, истратив даже малейшее желание спастись. Му Цин говорил: «ты можешь оставить меня в покое?», когда я садился с ним за один столик в столовой, рычал на меня, будто вот-вот затолкает булочку по самые гланды, а я чистил для него креветки и наслаждался каждым ядовитым словом. Спустя месяц он перестал ругаться, спустя два начал брать порцию для меня, если я по каким-то причинам задерживался, и нисколько не сомневался в том, что я, чтобы не случилось, всё равно приду и сяду подле него.       Мы прошли через год попыток узнать друг друга – изначально оправдывали это заботой о чувствах Се Ляня, после решили, что оба взрослые люди и нужно прекращать драться в коридорах университета, а то так и до исключения недалеко, а затем правда окончательно смутила нас обоих.       - Если будешь молчать, я не против, чтобы ты проводил меня до дома, - краснел и с трудом выдавливал из себя слова Му Цин, а я скрывал довольную улыбку и сдержанно кивал. Через две недели таких бессловесных прогулок неловко взял его за руку. В первый раз Му Цин вывихнул моё запястье и даже не извинился. Во второй раз просто ударил, несмотря на то, что моя рука была плотно перебинтована. В третий раз раздраженно отступил в сторону и шёл чуть поодаль. Но ни разу не сбежал. Ни разу не обругал. Только пыхтел, словно паровозик, и всё краснел-краснел-краснел, казалось будто вот-вот выжжет землю под собой. Бывало прятал лицо за кремовым шарфом, стоило заметить мой взгляд. Или пугливо обнимал себя за плечи, если я начинал задавать нейтральные вопросы о работе, о матери, о планах на жизнь. Му Цин то отстраивал между нами огромные каменные стены, опасаясь быть понятым, надумывая себе что-то обязательно бредовое, в этом я не сомневался, и этими бреднями как бутон розы лепестками себя оплетал; то позволял себе убрать один кирпичик и через щель выглядывал: «ты точно не сломаешь?».       А после, когда моё запястье почти зажило, он сам медленно взял меня за руку. И я до ворот дома грел его холодные тонкие пальчик, разминал подушечки, легонько надавливал на костяшки – и наслаждался тяжелыми, будто болезненными вдохами и выдохами. Я знал, чувствовал, что прежде он так никого к себе не подпускал, и боялся случайным неправильным словом или действием разрушить его хрупкое равновесие, его из фарфора собранное доверие ко мне. Му Цин, пусть и знал, что я давно вслепую найду дорогу к его дому, повёл меня обходным путём – и я по сей день искренне верю, что он просто растягивал момент близости. А я сердце успокаивал, ведь то грозилось вот-вот разорвать грудную клетку – ничего ценнее, чем дрожащая ладошка Му Цина, прежде не было под моей защитой.       Несмотря на то, что одежда Му Цина всегда была очень аккуратной и чистой, безупречно подходила его образу и удивительно дорого смотрелась лишь на нём, всё же я быстро понял, что на самом деле у его семьи большие проблемы с деньгами. Я не собирался задавать неприятных вопросов, потому что опасался разжечь пламя в и без того разрывающимся между противоречивыми чувствами человеке. Но ближе к зиме, когда наши отношения ещё не зашли дальше редких разговоров и прогулок до дома, я стал замечать, что обувь Му Цина не подходит покрытым снегом и льдом улицам, а его пальто и вовсе такое тоненькое, что смотреть страшно.       - Ты не замёрз? – этот вопрос был опасным, так как любой признак слабости воспринимался Му Цином как личная трагедия. Он зарывался в песок, хмурился и закатывал глаза, желая выдать банальную заботу за бредни сумасшедшего: упаси господи, дать ему понять, что он в чём то уступает тебе. И даже зная последствия, я не смог молчать: всё чаще пальцы в моих руках ощущались мёртвенно-холодными, дрожали так безудержно, как ни пытайся их согревать, и кожа сохла. Последнее я бы вовсе не заметил, потому что к тому времени Му Цин стал для меня настолько идеальным, что подобная мелочь значения не имела. Но вот волчонок….Руки прятал. В столовой даже, стоит на них взглянуть, сжимал вдруг в кулак и старательно отвлекал меня на разные мелочи. И ответ стал очевидным только после того, как я услышал его просьбы, обращенные к Се Ляню, посоветовать хороший крем, помогающий ухаживать за кожей в морозную погоду.       - С чего ты взял? – говорит так ядовито, будто змеёй кинуться в мою сторону хочет, а губы тонкие дрожат, бледнеют: и вот уже цвет персика теряется, превращаясь в лепесток лилии. И моё сердце не выдерживает – оно и так давно захватило власть над рассудком. Я вопреки своим же принципам, вопреки тщательно выстроенным попыткам аккуратно проникнуть в замкнутый, таинственный внутренний мир Му Цина, безжалостно всё крушу и рушу.       Обнимаю. Стискиваю в своих руках так сильно, что слышу, как из чужих уст вырывается испуганный вздох. Он вырывается, барахтается, ругается – «на волю, на волю, на волю!» - но никакой его удар не причиняет мне боли сильнее, чем осознание того, что эта суровая бабочка оказывается на самом деле…Такой хрупкой. И безжалостный холод травит её своей властью.       Вдруг замирает. Расслабляется. Я боюсь назвать это доверием – может быть, он просто льнёт к теплу, которого так не хватает. И прижимается кончиком раскрасневшегося носа к моей груди – прячется, лишь бы только я не мог разглядеть правды в его глаза.       - Зайдешь ко мне? Я сварю тебе чай…Клянусь, просто чай.       Я не знаю, что он подумал, когда услышал моё бессмысленное оправдание, но отчего-то вдруг так сильно смутился, что ушки покраснели. И легонько, впервые за эти годы неощутимо, ударил меня кулаком.       - Рыбья башка!       - Так зайдешь? – смеюсь, давно не обращая внимания на оскорбления. А он только согласно мычит и всё же вырывается из моих рук.       - Идём уже!       И толи от игривого редкого снежка, толи от чего-то иного, более важного, я замечаю влагу на его пушистых ресницах.

***

      У Му Цина в голове десятки тысяч противоречий, которые в совокупности внушают ему уверенность в том, что на самом деле он точно знает, что чувствует и почему определенным образом реагирует на окружающий мир. Невысказанные сомнения, детские обиды, неправильная оценка окружающими его поступков и необоснованное недоверие привели к тому, что сам образ человека стал для него отвратителен.       - Люди, - повторял Му Цин, - это то, что раздражает меня даже больше кофе в пакетиках.       - Я тоже? – с улыбкой спрашивал я, когда протягивал ему ложку с кусочком орехового торта.       - Тоже! – закатывал глаза волчонок, но протянутую сладость слизывал юрким язычком и довольно облизывал засахаренные губы.       Сам Му Цин – это образ собирательный: вот тебе одинокий романтический герой, что ставит себя в противовес обществу и с необузданной страстью в сердце спешит к своей цели, а вот ворчливый взрослый, который считает, что лучше всех знает, как правильно. Он смотрит по сторонам, не ожидая увидеть что-то вдохновляющее, а если ошибается в своих оценках, то сразу же ищет недостаток в мировой системе, а не в собственном подсознании.       - Фильм, который ты выбрал, чертовски скучный! – недовольно ворчит Му Цин, кидая в меня солёный попкорн.       - Тебе нравится. Ты даже к телефону ни разу не притронулся! – смеюсь, легонько толкая парня в плечо. Он ещё долго что-то там ворчит, дуется, глаза привычно закатывает, а на финальных титрах невинно кладет голову мне на плечо и тихо, надеясь, видимо, что я не услышу, шепчет:       - Я соврал.       И мне так хочется здесь же, на маленьком диванчике, сжать его в своих руках, усадить на колени и целовать, целовать, без остановки целовать ресницы, брови, кончик носа, уголки губ, заостренный подбородок, мягкие пряди сладко пахнущих волос. Волчонок словно догадывается - тут же отстраняется и, спрятав лицо за капюшоном домашней затертой толстовки, краснеет так, что вот-вот пар пойдет.       В конечном итоге, возможно, Му Цин это просто одинокий ребёнок, который путает самозащиту и агрессию.       - Отвали от меня! Я же сказал тебе, катись к чёрту! Я сам могу за себя постоять! Неотёсанный идиот, кто вообще просил тебя влезать в эту драку? Только и знаешь, что выставлять напоказ свои кулачищи! Я и без тебя справляюсь прекрасно! – кричит и кричит вот уже целый час, носится по кабинету, словно сумасшедший, глаза горят, руки сжаты в кулак, и я уверен, на бархатной коже ладоней уже остались отпечатки от ногтей. Благо, дверь додумался на замок закрыть, если кто-то зайдёт, то страху до самой смерти наберётся. Нет ничего хуже, чем потерявший контроль над собой Му Цин.       - Их было трое! Как я мог тебя оставить? – я не отвечаю на его агрессию, хотя сам далеко не терпила, кулаки всё же чешутся подойти и хорошенько ударить, лишь бы успокоился и перестал говорить со мной так, словно я совершил непоправимый поступок.       - Я всё сам могу! Оставь свою помощь при себе! – не понимаю, почему он так кричит. Почему хватается за голову, будто желая вырвать прядь волос и через боль наконец-то успокоить бушующие эмоции. Но даже так…Я смотрю на него с жадностью изголодавшейся собаки: ловлю каждое движение, восхищаюсь ледяным ореолом уничтожения, окружившим изящное тело с легенд сошедшего воина.       А затем я кое что ещё замечаю. Он смотрит на мои костяшки – исцарапанные, покрытые засыхающей сукровицей – и там, за напускной злостью, разглядываю страх. Леденящий, уничтожающий сердце Му Цина страх. И вся обида испаряется.       - Я в порядке, - улыбаюсь и прячу руки в карманы куртки.       - Раздражаешь! – рычит, тонкие брови хмурит, и, кажется, любого постороннего зрителя этим навсегда оттолкнуть от себя может. А потом, вопреки всем своим проработанным маскам, позволяет лжи треснуть и рассыпаться. Подступает ко мне, неловко берёт ладони в свои руки и, склонившись над ними, дует. Будто мы – маленькие дети во дворе, будто мои руки для него на самом деле нечто важное, заслуживающие защиты.       Сердце сжимается и рассыпается на кусочки, ком в горле сдавливает гланды и дышать становится так больно - тысячи иголок застревают у корня языка и уничтожают остатки самообладания. Вот так...Му Цин без слов называет меня «особенным»?

***

      Когда Му Цин остался в моей кровати впервые, я был уверен, что это всё – просто колдовской сон. Он сидел на моей кровати лицом к окну и, распуская длинные волосы, скрывал за ними обнажённую тонкую спину. Замерев с другой стороны кровати, я, кажется, больше минуты просто стоял на месте и смотрел, как серебряная луна ласкает тонкую, молочную кожу.       В горле пересохло – прикосновение казалось кощунством. Страшно было даже подойти и просто вздохнуть рядом, ненароком потревожив произведение искусства. Всё моё тело превратилось в неподвижный, заколдованный сосуд, внутри которого разумная душа отчаянно буйствовала, умоляя воссоединиться с тем, чего так долго жаждала. - Подойди… - хочет казаться уверенным, но голос его дрожит. И на плечиках виднеются следы поцелуев прохладного ветра из окна. Мучительно. Казни подобно. Хочу всё кожу разом, хочу каждую родинку, каждую царапинку, каждый волосок - это моё, моё, моё.       Подступаю к нему и, протянув руку, касаюсь подбородка, вынуждая взглянуть на себя. В обсидиановых глазах звёздное сияние и уверенность: впервые он смотрит на меня так, будто остатки сомнения навечно испепелены. И мои колени трясутся – пятнадцатилетний подросток, что ли! – только бы не упасть перед ним подобно рабу, целуя ступни. Пальцы немеют, под ногтём болезненно тянет: кожа Му Цина для меня яд и противоядие в одном.       Оглаживаю нежное личико, большим пальцем ласкаю пушистые ресницы и заостренные уголки глаз, чуть надавливаю на персиковые губы, а этот с виду невинный проказник язычком ногтя касается и кусает, в отличии от меня силы не сдерживая. Как давно я мечтал, отчего сейчас всё мало и мало: хочется так много и сразу, а Му Цин не терпит ожидания, не позволяет растянуть. Он кусает мой палец и, обхватив за запястья, тянет к себе. Сам на кровать падает, и, клянусь, я чувствую, как глаза слезятся от картины, что дарована моим глазам.       Бледная кожа, россыпь мурашек на чувствительном теле, длинные волосы, что закрывают собой мраморного цвета простыни, дрожащие персиковые губы, к которым прежде у меня не было права прикоснуться. И взгляд требующий, зазывающий - он поедает меня, костей не оставляя.       Тянет руки, и я падаю в его объятия, растворяясь навсегда. А после всё превращается в настоящее поле боя – в постели с Му Цином так же, как и в нашу первую перепалку. Он целует и кусает так, словно желает испробовать всё и сразу, безжалостно сжимает в зубах мою кожу, оставляя глубокие следы, впивается клыками до крови и проглатывает, слизывая с губ алые бусины. И я готов отдать всё до капли – готов любоваться каждым оставленным мне на память страстным синяком.       Сжимаю волосы на голове, не позволяя отстраниться от поцелуев, слизываю с губ собственную кровь и сладкую слюну, исследую каждый уголок горячего рта и не позволяю сделать вдох до тех пор, пока головокружения не становится нестерпимым. Умри мы здесь оба от страсти - не пожалел бы ни разу.       Му Цин в моих руках такой горячий, что языку больно – сжимаю, ласкаю, слизываю испарину со лба и всё прижимаю к себе так сильно, что чувствую беспорядочное биение драгоценного сердца.       Он непрестанно умоляет быть быстрее, просит так развратно, что глаза искрятся и я путаю рычание со стонами – но не позволяю себе сорваться.       Когда он, лишившийся сил и убаюканный моими руками, доверчиво льнёт к груди и позволяет ласкать растрепавшиеся волосы, я не упускаю возможности вновь исследовать каждый доступный участок тела. Если бы я мог дать больше – я бы это непременно сделал; если бы я мог променять каждый свой день на вечность с Му Цином в этой постели, я бы не сомневался.       Аккуратно указательным ловлю полуулыбку на уголках его губ и касаюсь их языком, пробуя на вкус доверие. Он устало морщится и что-то ворчит, а после засыпает, позволяя мне охранять его сон.

***

      Му Цин всё так же часто ворчит и ругается. Со временем я перестаю опасаться отвечать ему тем же, потому что это нас обоих заводит не по детски. Иногда он может разбить кружку или хлопнуть дверью в ванной, иногда я могу бросить ему второе одеяло и сказать, что он сегодня спит на диване.       После каждой горячей ночи наступает утро, полное неуверенности и страха. Му Цин по-прежнему опасается чего-то надуманного, но никогда не озвучивает своих сомнений. Мне остаётся только ждать и медленно подступаться к волчонку, чтобы тот позволил погладить его за ушком.