Поцелуи

Хуа Чэн безмерно любит целовать Се Ляня. При любых обстоятельствах: пока его поцелуи согласны принимать, он будет целовать. Ничто во всех трех мирах не делало его настолько же счастливым, как осознание, что он в браке с принцем, коего столь отчаянно желал поцеловать на протяжение восьмисот лет. Он перестал понимать, как прожил — пусть и будучи мертвецом — настолько долгое время без возможности ощущать на своих губах принца, ведь сейчас даже пары часов не может представить без желания расцеловать если не губы, то хотя бы руки или шею в страстном порыве. Обладатель столь притягательного для поцелуев тела постоянно смеется над Хуа Чэном, но никогда не отказывает, отвечает на ласки чужих губ и с удовольствием целует своего мужа сам, пусть и несколько реже. Каждый поцелуй, подаренный Се Лянем, воспринимался как величайший дар, и почти в обязательном порядке не заканчивался на единичном соприкосновении губ супругов. Не только в знак благодарности за милость божества: касание казавшихся распаленными лепестков безусловно и неизменно распаляло всего Хуа Чэна так, что тот не мог сдержать трепетное чувство и нестерпимое желание. Се Лянь реагировал на поцелуи Хуа Чэна спокойнее. В их первые разы — в реке и у южного моря — он безмерно смущался и намеревался сбежать, но после взаимного признания теплых чувств, хранящихся в их сердцах, Се Лянь перестал чувствовать неловкость, ведь поцелуи больше не виделись извращением: это любовь, которую Хуа Чэн заслужил и хочет проявлять, а Се Лянь заслужил и хочет получать. Любовь, которую может и он подарить возлюбленному в ответ. Желание поцеловать мужа у него возникало часто, но зачастую заглушалось исполненным желанием самого Хуа Чэна. Се Ляню, откровенно говоря, было трудно представить ситуацию, в которой Хуа Чэн бы не стал целовать супруга первым, и за возможность стать инициатором поцелуя приходилось в каком-то смысле бороться. Князь демонов безмерно любил целовать своего возлюбленного и не пытался это скрывать. Впрочем, Се Лянь признавал, что его супруг целуется с бо́льшим умением, чем он сам: Хуа Чэн провел в мечтаниях о поцелуях всю жизнь, за исключением десяти мрачных лет, представляя каждое мгновение, воображая на месте разных овощей фруктов и даже каменных статуй — настоящего Его Высочества, в то время как объект его чувственных желаний ни разу даже не задумывался о поцелуях, как и о любом другом проявлении любви или страсти. Со временем жизни в безусловно самом счастливом браке из всех, что только можно представить, Хуа Чэн начал замечать, что Се Лянь по-разному реагирует на его поцелуи в разных обстоятельствах. Ни разу реакция не была негативной, но отличается от поцелуя к поцелую, и если раньше Хуа Чэн мог обращать внимание только на процесс, на движение языка, на мягкость губ, в холодную погоду незаметно исчезающую, на текстуру любимых лепестков, то в недавнее время начал внимать и тому, что происходит после их единения. Иногда Се Лянь смущенно отводил взгляд, даже вместе с головой, иногда опускал руки на шею, обнимая и прижимаясь всем телом, иногда отстранялся с раскрасневшимся лицом, иногда рассеянно оглядывался по сторонам, иногда говорил что-то Хуа Чэну, в эйфории поцелуя способного воспринимать слова лишь частично. Каждая эта реакция была ценна не меньше самих поцелуев. Ценно было все, что касалось Се Ляня… и потому Хуа Чэн решил завести дневник поцелуев со своим супругом. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Хуа Чэн рассуждал о своем дневнике перед сном, и проснулся тоже с мыслями о нем, но взгляд устремлялся уже не в темноту век, а на прекраснейшую из картин: спящего Се Ляня. Боковым взглядом отвлекшись на вид из окна, он понял, что возлюбленный уже, скорее всего, выспался — Се Ляню хватало семи с половиной часов, чтобы чувствовать себя максимально бодрым, его муж не мог не знать этого. И все же Хуа Чэну никогда не было просто решиться. Во-первых, если Се Лянь не смог выспаться, то единственный виновник — это градоначальник. Во-вторых, Его Превосходительство не мог так просто лишить себя столь нежного и чарующего вида: наследный принц, его возлюбленный супруг лежит, омываемый лучами раннего солнца, полностью обнажен и до крайности эротичен; одеяло лишь частично скрывает столь любимое тело, открывая вид на ярковыраженные ключицы и не менее яркие цветы на коже, соседствующие со следами клыков. Как демон, градоначальник ненавидел солнце, но как влюбленный был готов пожертвовать всем, чтобы каждое утро лицезреть именно такого, светлого, в солнечных лучах будто бы в божественном ореоле, наследного принца, расслабленного и счастливо улыбающегося своим снам. Как бы ни был нерешителен в своей непроходящей влюбленности Хуа Чэн, ему уже хотелось сделать первую запись в дневнике. Пробуждающий утренний поцелуй. Он отодвинул мягкую, струящуюся по лицу к шее прядь волос, провел подушечкой холодного пальца по щеке возлюбленного, остановив руку уже за ухом, и наклонился. Нежный, невинный, контрастный со всеми, произошедшими до отхода ко сну, поцелуй опустился на губы принца. Хуа Чэн не позволил себе движений языка, вовсе не давил на Се Ляня, лишь касался своими — холодными и слегка потрескавшимися — губами до чужих — мягких и напитанных живой влагой. Такие нежные поцелуи слишком невинны, чтобы оставаться единственными между замужней парой, и Се Лянь, едва отступивший от сонного забвения, медленно и совсем слегка чмокнул Хуа Чэна в ответ, после чего вновь провалился в сон. Получивший дозволение, Хуа Чэн не мог сдаться сну принца. Рука, ранее покоившаяся за ухом, мягко, словно бабочка, перелетела на затылок, нежным и медленным движением приподнимая чуть выше подушки, пока губы князя демонов оставались на месте. Приблизившаяся голова спровоцировала сближение и без того сомкнутых губ, и те оказались немного смяты тесным обществом друг друга, легким неудобством заставляя спящего обладателя одной из пар вновь очнуться. Заметив полуоткрытые веки, Хуа Чэн позволил себе большее, и в поцелуе облизнул собственные губы, чтобы те напитались влагой и не тревожили мужа. Второй же смысл заключался в том, чтобы живые губы, обсохнув от чужой влаги, спустя пару секунд попросили новой порции, и надежда сбылась — Се Лянь сам вторгся в чужой рот своим языком, не встретив и капли сопротивления. В следующий же миг последовал ответ: Хуа Чэн вновь смочил чужие губы, прокладывая себе путь дальше, и рукой в это же время отодвинул одеяло еще чуть дальше, чтобы остановить ладонь на твердой груди. — Сань Лан… — чутка отстраняясь, хриплым шепотом сонно пролепетал наследный принц, — с самого утра меня съесть решил? — Да, — ответил Хуа Чэн, сразу же после чего вновь закрыл супругу путь к возможности заговорить, углубляя поцелуй из нежного, пусть уже и не невинного, в страстный, продолжающий события ночи. Руки Се Ляня оказались скрепленными за шеей Хуа Чэна, а та ладонь, что раньше лежала на затылке принца, за ненадобностью в поддержке переместилась на лопатку, приподнимая супруга еще выше, еще ближе прижимая теплое сердце к небьющемуся сердцу Князя демонов. Спустя скоротечно продлившуюся минуту Се Лянь отстранился, вынужденный слегка отдышаться, и посмотрел прищуренными от яркого света глазами, сияющими на раскрасневшемся лице, на Хуа Чэна. Павший от чар, он приземлился на грудь любимого, позволяя гладить себя по волосам. Несколькими часами позднее в импровизированном дневнике — нескольких десятках листков, скрепленных вместе серебряной нитью — появилась запись, которую даже сам Хуа Чэн больше никогда не сможет прочесть: «Утренний поцелуй: гэгэ позволил, ответил, пошутил надо мной, закончили объятиями. Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Наследный принц, ставший Богом Войны, ответственным за весь мир людей, был вынужден много работать не только над молитвами, обращенными к нему, но и над развалившимся после правления Цзюнь У небесами. Множество бесконечных собраний, постоянные советы с богами литературы и конкретно дворцом Лин Вень, даже сборы по упразднению будущих сборов безмерно раздражали Хуа Чэна. И тот, будучи вынужденно-желанным гостем на небесах, не стеснялся заявляться прямо под ворота дворца Сяньлэ в ожидании освобождения своего возлюбленного из плена работы. Сам Хуа Чэн тоже обладал немалыми обязанностями, но успешно делегировал их всех своим немногочисленным, но талантливым помощникам — разумеется, кроме тех, что касались молитв в их общих с Его Высочеством храмах, и тех, что были связаны с принцем лично. Но если Хуа Чэн мог позволить себе не заниматься большинством своих дел за их неважностью, то Се Лянь, свергнув предыдущее правление, чувствовал себя справедливо ответственным за все происходящее с тех пор, и проявление его ответственности и благородия принципов безмерно восхищало, в то же время удручая многих знакомых принца, в том числе его благочестивого, немного мертвого и не очень любимого на небесах супруга. Спустя час ожидания двери дворца отворились, и уставшие чиновники небес разного уровня посыпались маленькими группами, и Хуа Чэн, выступая на пролом, последовал наперекор всем — прямо в сторону главного трона, около которого собирал в стопку разные документы Се Лянь. Еще не все чиновники успели выйти, в особенности много осталось представителей Верхних Небес, когда ненавистный ими князь демонов приблизился к небесному владыке, захватывая в каждую из своих рук по одной руке принца, сделал круг в странном, но элегантном импровизированном танце, в конце которого увлек любимого мужа в поцелуй. Обыденный поцелуй, не страстный, но столь смущающий из-за непричастных наблюдателей, пусть те и поспешили удалиться молча, помимо тройки Богов Войны, с криками разных интонаций покинувших зал. Когда двери дворца наконец закрылись, и в главном зале остались только две фигуры, слившиеся в одну тень, перестали сохранять молчание в слиянии. — Сань Лан, неужели Призрачный город настолько невыносим, если меня нет рядом, что даже Небеса кажутся тебе местом лучшим? — посмеялся в чужие губы Се Лянь, и, не дождавшись ответа, кратко целует своего удрученного возлюбленного. — Почему же ты такой грустный? — дополняет он, вынимая руку из плена чужой ладони и опуская ее на мертвенно-бледную щеку. — Любое место невыносимо, если гэгэ нет рядом. И даже Небеса терпимы, если гэгэ тут. Наследный принц улыбнулся, и растянувшиеся губы тут же были накрыты чужими: как можно было оставить без поцелуя такой чудесный вид? Все такой же нежный, практически невесомый, но не без искренней глубокой любви в аккуратных движениях губ поцелуй вновь скрепил две тени в одну. Утопая в поцелуе, пара из божества и демонического князя опустилась на владыческий трон. Се Лянь, как подобает правителю, сидел на троне, а Хуа Чэн, опустив на мягкую обивку колено, склонился к лицу супруга, не позволяя ни себе, ни ему даже на долю секунды разорвать поцелуй. Когда Се Лянь уснул, Хуа Чэн дополнил дневник броской нечитаемой записью: «Поцелуй после собрания: гэгэ позволил, пошутил надо мной, поцеловал сам, долго целовались. Я люблю его.» И дополнил рисунком бабочки, несущей на лапках цветок: сегодня он донес принца с небес до Дома Блаженства на руках. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. — Гэгэ, сыграем? — спросил князь демонов, заранее непонятными даже ему самому символами выведя в дневнике: «Победный поцелуй». — А? — Се Лянь слегка приподнял брови в вопросительном выражении, чем его супруг бесконтрольно, но с огромным удовольствием любовался. — Во что сыграть? — В карты. На поцелуй, — не без озорства ответил Хуа Чэн. — Но имеет ли смысл игра, если мы оба попросим поцелуй в качестве приза? — принц не понимал коварного замысла супруга, хотя бы согласен провести в поцелуях ближайший час без всяких игр. — Конечно же имеет, Ваше Высочество, — наигранно обиделся Хуа Чэн, после чего разъяснил. — Если я побеждаю — ты целуешь меня, а если побеждаешь ты, то целую я. — О-о-о! — протянул Се Лянь, не ожидавший таких правил, но сразу же с ними согласившийся. — Во что же мы сыграем? Это было не важно. Хуа Чэн на деле совсем не желал играть, и даже не желал побеждать — он был намерен отвлечь внимание Се Ляня и немного его развлечь, чтобы затем проиграть и наслаждаться прекраснейшим моментом — поцелуем с гэгэ. Однако — «Пути божьи неисповедимы» — вспомнил странную цитату Хуа Чэн. Несмотря на все его старания ради проигрыша, Се Лянь все равно проиграл, так как среди всех составляющих победы была и удача. Удивительным образом неудача Се Ляня превзошла удачу Хуа Чэна даже после того, как были сняты проклятые канги, и их бывший владелец проиграл. — Ох, Сань Лан… — сказал принц, увидев разочарованное выражение лица своего мужа. Откладывая изящно раскрашенные карты в сторону, он придвинулся ближе, продолжая говорить. — Утешит ли тебя твой выигрыш? — Конечно, — без капли лицемерия ответил Хуа Чэн, быстро приблизив свое лицо к лицу возлюбленного. — Но я буду надеяться, что в следующей игре проиграю. — О, так игр будет несколько? Сколько же? — поинтересовался Се Лянь, положив руки на щеки князя демонов и принявшись их практически невесомо сжимать, чуть согревая вечно мерзлую кожу. — Гэгэ, я сгораю от нетерпения получить свою победную награду… — Хуа Чэн наклонил в голову и одну из ладоней принца накрыл своей рукой, обдавая ту холодом. — Извини, Сань Лан, — ответил принц, после чего свободную от захвата ладонь переместил ниже, к шее, и примкнул губами к чужим. Свершая месть за полученный холод, Се Лянь движениями губ и языка обдавал все естество Хуа Чэна непередаваемым жаром, подобным тому, как если бы обычный живой человек окунулся в воду, подготовленную для заваривания чая. Спустя ничтожные доли секунды уже нельзя было понять, кто в игре был проигравшим, а кто — победившим, ведь оба отдавались поцелую со всей страстью и желанием. Руки обоих меняли свое положение, не следя за поведением вовсе: то на груди, то на талии, то в области поясницы, то вновь на любимой шее четыре руки блуждали по телу, находившемуся напротив. Долгие, но такие теплые и нужные обоим поцелуи не прекращались до самой ночи. Из Дома Блаженств было трудно отследить смену дня и ночи самостоятельно, но к приближению времени, когда Наследный принц отходил ко сну, все освещение частично затухало, ожидая приказа одного из хозяев к полному затуханию. Даже когда свечи стали тише, а их свет мягким одеялом падал на супружескую пару, они не прекращали поцелуи за игральным столом, обнимая друг друга без даже мимолетного намерения прекратить. Они утопали в любви, пока Се Лянь, заключенный в глубокий поцелуй, не смог сдержать желание зевнуть. Он отстранился от Хуа Чэна буквально на цунь, после чего прижал голову любимого мужа к своей груди и наконец, зевнув, глубоко вдохнул. Ласки не могли продолжаться, если Се Лянь для них слишком устал. Князь демонов обнял того, прижимаясь лицом к любимой груди еще крепче на доли секунду, а затем встал, поднимая возлюбленного принца в намерении отнести в комнату. Не будучи инициатором поцелуя, он не смог сделать запись в своем дневнике. Но то, как он любовался на зацелованного и счастливого принца, определенно останется у него в памяти и без записей. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Хуа Чэн часто устраивал пиры в честь Се Ляня, не стесняясь быть на них единственным гостем, за исключением самого виновника торжества. Кормить Се Ляня казалось чем-то сокровенным, пусть таковыми и были все их взаимодействия. Наследный принц был невероятно мил, принимая еду из палочек в руках Хуа Чэна, а закуски — напрямую с любимых изящных рук. Сегодняшний пир не имел никакого права стать исключением для милой традиции замужней пары. Хуа Чэн протягивал Се Ляню гедзы, держа горячую пельмешку двумя мертвенно-холодными длинными пальцами. Никакой жар не избавит демона от желания воспользоваться возможностью хотя бы костяшками невесомо прикоснуться к возлюбленному, тем более, такому счастливому. Се Лянь с удовольствием принимал угощение, не стесняясь с милой усмешкой пройтись языком по любимым пальцам, распаляя огонь в чужой груди. Просто смотреть на эти бесстыдные поддразнивания — кощунство, и Хуа Чэн тут же сквозь духовную связь приказал демоницам-прислужницам выйти. Как только золотистые бусины перестали колебаться от ухода последней, а последняя пельмешка оказалась проглочена принцем, Хуа Чэн притянул его к себе, вовлекая в поцелуй. Прежде чем полноценно ответить, Се Лянь огляделся по сторонам, после чего улыбнулся прямо в поцелуе, радуясь внимательности своего мужа, и начал поддерживать движения его губ — сначала аккуратные и нежные, потом глубокие и чувственные, проникающие внутрь чуть дальше, чем обычно Се Лянь позволял после обеда. Мысленно согласившись на продолжение, он обнял Хуа Чэна руками, всем телом придвигаясь чуть ближе и соприкасаясь с ним бедрами. Руки демона не остались в стороне, и притянули принца за талию ближе к торсу Хуа Чэна, усаживая Се Ляня на чужих коленях. Тот в ответ на секунду прижался к телу любимого супруга, после чего руками зарылся в его волосах, углубляя поцелуй все сильнее и бесстыднее. Ближе к ночи в дневнике появилась новая запись: «Поцелуй после обеда: гэгэ ответил с энтузиазмом, очень счастливый. Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Се Лянь отчаянно желал наладить отношения своих наставника и мужа. Мэй Няньцин искренне и без утайки недолюбливал Хуа Чэна, а тот совершенно неискренне старался быть для него во всем идеальным и безмерно учтивым. Однако после того, как Хуа Чэн и Се Лянь провели свадебную церемонию без благословения самопровозглашенной мачехи принца, Мэй Няньцин наполнился безусловной ненавистью к супругу своего воспитанника, вовсе не относясь к нему как к «супругу», ведь само бракосочетание считал недействительным. Больше всего Мэй Няньцин ненавидел в Хуа Чэне его любвеобильность. Он мог кое-как стерпеть их поцелуи, немаловажной целью которых была передача духовной энергии, и даже смирился, что основой и настоящей причиной для соприкосновения губ была вовсе не она. Но никак не мог вынести намерение Хуа Чэна всегда быть максимально прижатым к его воспитаннику, гладить его волосы, носить на руках, обязательно укладывая светлую королевскую голову на свою грудь. Хуа Чэн, понимая, насколько ненавистен «свекру» и насколько его муж желает их дружбы, старался избегать излишних проявлений своих чувств. Во многом из-за этого приподнятое настроение Князя демонов никогда себя не являло в уголке Небесных Чертогов, где поселился Мэй Няньцин. Однако сегодняшняя встреча не могла повторить опыт всех предыдущих. Хуа Чэну было искренне интересно, как отреагирует Се Лянь, если он воплотит свое чаяние о поцелуе, и с каждой мыслью о его зардевшемся лице и поисках безмятежно валяющейся в стороне доули, реакция Мэй Няньцина волновала «до смертей влюбленного» Хуа Чэна все меньше. Они втроем устроились за небольшим круглым столом, за которым обычно наставник двух наследных принцев принимал своих немногочисленных гостей. Мэй Няньцина редко навещали, и причины для этого были, причем значимые. Мало того, что воспитал Белое Бедствие, так еще и, считай, стал причиной гибели двух процветающих государств! Не без посредника в виде того самого Белого Бедствия. Можно сказать, Мэй Няньцин стал «козлом отпущения», когда Небесная общественность поняла, что Се Ляня открыто ненавидеть больше не за что. Стулья у стола располагались наподобие равностороннего треугольника, и сдвинуть их было невозможно ни при каких усилиях; Хуа Чэн предполагал, что каменные стулья были хотя бы частично сделаны из Болезни, Старости и Смерти, как и, скорее всего, стол, тоже обладавший свойством непоколебимости, но задавать о таком вопрос напрямую не только бесполезно и не принесет никакого удовольствия, но и довольно грубо. А ведь когда-то признание брака со стороны самого важного из живых человека для Се Ляня получить нужно. Мэй Няньцин поставил закуски на стол, ближе к той «стороне», у которой сидел он сам и Се Лянь. Хуа Чэн, не испытывавший большого интереса к закускам, посмотрел на своего мужа, который увиденному очень даже обрадовался. Будучи хорошим супругом, Хуа Чэн безошибочно знал все о предпочтениях Се Ляня в еде. Стоило тому выдать хоть один признак желания поесть, как Хуа Чэн тут же отдавал приказ о том, что стоит приготовить, а большинство служащих Дома Блаженства уже выучили: если просит Градоначальник, значит блюда для Старшего Дядюшки; если блюда для Старшего Дядюшки, значит надо приготовить лучшее. Мэй Няньцин, конечно, заморачивался не так сильно, как бедные демоны в общей резиденции бога и демона, но о вкусах своего ученика знал тоже немало. Вопреки представлению Се Ляня закуски за этим столом главным блюдом не были, активнее всего сидящая троица смаковала извечную тему взаимоотношений его самого и Хуа Чэна, и в этот раз у второго из них не было желания терпеть надменные переходы Мэй Няньцина к ней. Наставник часто возмущенно негодовал и каждый разговор сводил к своему недовольству, либо же разговор на другую тему снабжал нативными оскорблениями в сторону князя демонов. Обычным делом было на уроненную неуклюжим Се Лянем булочку услышать: «Эх, как же низко она пала… Благо, там хоть лисьих демонов нет.» Впрочем, на деле у Хуа Чэна никогда не было желания терпеть подобное. И каждый раз он терпел, надеясь, что в следующий будет лучше, а еще через нескольких актов терпения ему удастся получить так желанное Се Лянем благословение наставника. Встречи этих троих, где Хуа Чэн не был долгожданным гостем ни разу, зачастую завершались обменом поклонами уже у выхода, и в этот раз все было так же, как и в многие до этого. Не желая перед заветным действом отдаляться от Мэй Няньцина, Хуа Чэн притянул своего мужа к себе ближе одним движением руки, заведенной за талию наследного принца. Лица, насилу оказавшиеся друг к другу непозволительно близко, спустя долю секунды и вовсе слились в одну тень. Се Лянь отвечал на поцелуй, но явно был безмерно смущен. Он и сам хотел позволить себе любить супруга в присутствии Мэй Няньцина, но столь внезапное проявление любви его приятно озадачило. Поцелуй вышел коротким и не особенно глубоким, а когда целующиеся открыли глаза, увидели лишь возмущенно удаляющегося от них Мэй Няньцина. — Сань Лан… Он ведь теперь тебя еще сильнее… — Неважно. По возвращении в резиденцию, Хуа Чэн дополнил дневник: «Поцелуй на глазах у Мэй Няньцина: гэгэ смутился, но ответил. Беспокоится обо мне. Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. — Старший дядюшка, Градоначальник, пожалуйста, удостойте вниманием мою лавку! — кричал неказистый маленький демон, которому, по всей видимости, демоническая семья наказала выйти на торговую улицу вызывать жалость в Призрачном городе. «Какая глупость», — усмехнулся собственному предположению Хуа Чэн. Разве кто-то из живущих здесь, кроме Се Ляня, способен на жалость? — Старший дядюшка, прошу, взгляните на эти одежды! Белые, качественные, теплые, из свежей шерсти! — раздавалось блеяние полулысого демона-козы по близости. «Какая самонадеянность», — разозлился очевидному Хуа Чэн. Разве может его супруг нуждаться в одеждах? Даже реши Се Лянь одеваться ежедневно в абсолютно новое неношеное белое ханьфу, ему бы ближайший год не понадобилось закупаться. — Гэгэ, — сказала демоница так громко, как может, но не срывая нежный голос хрипотцой. Хуа Чэн рассердился, даже не дослушав. — не желаете взглянуть на нижние одежды из заморской полупрозрачной ткани? — Се Лянь мгновенно покраснел в тон показываемой демоницей ткани, а Хуа Чэн тут же нахмурил брови ярче прежнего. «Какая дерзость!» — отметил про себя он, в гневе отходя в сторону вместе за смущенным мужем, державшем его за руку всю прогулку. Внимание от жителей города раздражало градоначальника, но ничего более грубого, чем безразличное молчание он позволить себе в присутствии Се Ляня не мог: его супруг был слишком сентиментален ко всем живым и мертвым существам. После того как Хуа Чэн стал постоянно носить одно и то же — самое злосчастное и запомнившееся всем бедствиями и погромами — истинное воплощение, его и его супруга меньше беспокоили на улицах, но по прошествии времени и демоны смогли привыкнуть, вновь начав докучать без причины. Пусть наследный принц уже не раз убеждался в недобросовестности демонов (по человеческим меркам), он не мог отказать им во внимании или хотя бы паре добрых слов. «Они ведь искренне желают моего и твоего блага…» — утомленно отвечал Се Лянь на расспросы недовольного своими подчиненными Хуа Чэна. И поверженный альтруизмом своего мужа, он ничего не мог сделать, лишь смириться. Возвращаясь в настоящее, Хуа Чэн отметил, что они успели отойти от торговой улицы довольно далеко, и зашли на площадь с представлениями уличных театров. Се Ляню всегда очень нравились креативные выступления демонов, и тот уже успел увлечься какой-то труппой, разыгрывающей, как и большинство, одну из историй про пару из демона и божества, где росточки истины дополнялись взращенными с особым усердием полями отборной похабной выдумки. За годы брака даже восприимчивый Се Лянь успел привыкнуть к такому, а вместе с ним и все три мира: никому эти истории уже не казались даже частичной правдой, и относились к ним исключительно как к театральному представлению. Хуа Чэн же, как и всегда, не мог смотреть никуда, кроме светлого облика стоявшего рядом с ним принца. Завороженный, смеющийся с неуклюжести и неловких шуток, слегка краснеющий на сценах любви, Се Лянь был особенно красив. «Он всегда особенно красив», — дополнил про себя Хуа Чэн, утонувший в красоте своего супруга и потерявший всякую связь с реальностью. Многие удивлялись, насколько быстро княжий гнев на демонов сменяется милостью, стоит Старшему Дядюшке посмеяться или даже просто посмотреть на градоначальника с улыбчивыми огоньками в глазах. Хуа Чэн тоже удивлялся. Се Лянь — настоящее волшебство, и к этой магии хочется прикоснуться. Руками. Он обнял принца со спины, схватывая кисти в замок на уровне талии обнимаемого мужчины. Всем телом. Он прижался к принцу, голову придвинул вперед над плечом любимого, и наклонился к лицу, повернувшемуся в счастливом ожидании, смешанном с непониманием причины появившейся столь неожиданно нежности. «О какой неожиданности может идти речь, если Его Высочество так прекрасен?» — удивился собственным мыслям Хуа Чэн. Губами. Он наконец поцеловал принца, и даже актеры не смогли продолжить игру в заданном репетициями ритме. Мир замер не только для застывших в нежном поцелуе двоих, вся площадь смотрела на них, готовая сочинять новые легенды. В страхе стать мишенью для гнева градоначальника, когда тот покинет объятия супруга, демоны старались не замечать происходящего, продолжая свой обычный ход посмертной жизни, пусть и не без оглядок на своих правителей. Хуа Чэн с трепетом и нежностью гладил волосы своего возлюбленного, пока в движениях губ хранились совсем иные эмоции: жадность, ревность, желание и никогда не покидающая его любовь. Ощущавший поток всех этих чувств Се Лянь обернулся, почувствовав напряжение в шее, и с малым усилием упер руки в грудь напротив. Он не сопротивлялся, и никогда бы не захотел: он был влюблен не меньше целующего его князя демонов. И влюблен не слабее в поцелуи с ним. Но хихикающие и завороженно глядящие демоны не ускользали от взгляда Се Ляня, развившего все пять чувств сверх человеческого предела. Донельзя смущенный, не он приложил еще немного сил к движению рук, и Хуа Чэн сам отстранился, прижимая лоб ко лбу напротив с лицом, полным инфантильного и абсолютно наигранного недовольства. По приезде к Дому Блаженства на паланкине, сопровождаемом скелетами, Хуа Чэн записал в свой дневник: «Поцелуй в городе: гэгэ смутился…» Се Лянь подошел к супругу, сидящему за столом с кистью, и мягко поцеловал сухие бледные губы. «Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Князь демонов и Наследный принц пребывали в Храме тысячи фонарей. Все демоны призрачного города знали, что если Градоначальники там, значит никаких погромов в городе случаться не должно, как и любых других поводов отвлечь Хуа Чэна от его занятия. Тот явно не пожалеет ни одного зачинщика или даже простого участника безобразия. Однако на деле Хуа Чэн иногда даже хотел, чтобы занятия в Храме тысячи фонарей прекратились. Это не было желанием выйти в город и разбираться с подчиненными и горожанами в одном лице, но даже такой исход радовал больше, чем ничего. В конце концов, после разбирательств он вернется к Се Ляню и будет утешен любовью, в то время как сейчас просто вынужден терпеть учения и издевательства со стороны такого любимого принца. — Гэгэ, я смертельно устал, — сказал Хуа Чэн, делая киноварью грязную точку, совсем не напоминавшую ровный круг. — Сань Лан, не беспокойся, твой прах у меня, ты не умрешь, — сказал Се Лянь, стараясь утешить супруга. Взглянув на выведенный символ, который, казалось, был проще всего остального, он устало вздохнул. На его занятиях по каллиграфии, проходивших его на горе Тайцан, не было ни единого урока, посвященного точкам: в конце концов, их обычно не писали, когда выписывали конкретную фразы, а не длинные тексты с необходимым разделением. И все же смотреть на выведенный Хуа Чэном символ было больно. — Сань Лан, если ты будешь аккуратен, то тебе не придется ничего исправлять, и уставать ты тоже не будешь. Пропиши последнюю фразу еще раз. Князь демонов этого определенно не хотел. О какой каллиграфии может идти речь, если Се Лянь, перебирая все инструменты, так мило изляпался в тусклых оранжево-красных пятнах киновари? Те открасили его длинные пальцы и нос, задели скулы и шею, пока Се Лянь чесал его в недоумении от способностей своего любимого ученика. В нежелании смириться со своей судьбой, что было вполне в духе Хуа Чэна, он поднялся на ноги и заключил принца в нежные объятия, смотря на него сверху вниз умоляющими глазами. — Ваше Высочество, я правда устал. Се Лянь нахмурился, но в следующую же секунду обнял супруга в ответ, не желая причинять тому неудобства такими ненужными для Князя демонов занятиями. Он и без того достаточно страдал. Эмпатичность Се Ляня всегда восхищала Хуа Чэна. Вступив с ним в брак, он не мог отказаться от возможности использовать ее, хотя впадал в праведный гнев, когда подобное хотели сделать другие. За близившийся к девятой сотне лет срок жизни сам Се Лянь все реже попадался на провокации его альтруизма и миролюбия, но был абсолютно беспомощен, когда дело казалось ни капли не честного — такого красивого и харизматичного — лица его супруга. Хуа Чэн, получив с ответом на объятия разрешение на свой коварный план, переместил руки с чужой спины на плечи, и притянул за ним чуть наверх, пока сам согнул спину, опускаясь в желании сделать их рост более равным и меньше напрягать шею возлюбленного Высочества. Нежный поцелуй перерос в глубокий, сопровождаемый мягкими и теплыми объятиями. Обхватив принца за талию, Хуа Чэн сел прямо на стол, и, не смея разорвать столь желанный на протяжение часов поцелуй, посадил Се Ляня на свои бедра. Язык Хуа Чэна, подобно кисти в его руках, двигался хаотично, но результат больше был похож на картины, чем на письменность творца: Се Лянь неизменно оставался в непередаваемом восхищении. Он с радостью пародировал движения супруга, но, как и неумеха, старавшийся подражать настоящему мастеру, лишь неловко выводил дрожащие линии, не способные сложиться в настоящее произведение. Но Хуа Чэн был истинным ценителем. «Любому пиршеству настает пора завершиться» — он вспомнил произнесенную принцем в первую ночь «Сань Лана», проведенную в монастыре Водных каштанов, когда Се Лянь отстранился и легонько стукнул супруга по голове ладонью. — Сань Лан, — произнес он, явно не имея намерения продолжать. Его супруг наглейшим образом воспользовался безграничной любовью Наследного принца, чтобы угодить своим бесчестным замыслам. И все же эта любовь была по-настоящему безгранична, и никакая злость не могла длиться дольше одной фразы или доли секунды. — Пожалуйста, отдохни как следует перед нашим следующим занятием. Стоило принцу оставить возлюбленного «отдыхать», уходя в Небесные Чертоги, как тот вывел непонятные символы в своем дневнике снова. «Поцелуй во время занятия: гэгэ ответил, но не одобрил. Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Хуа Чэн любил деревню Водных каштанов. Разумеется, главной причиной было то, что там нередко бывал его возлюбленный Се Лянь. Но сама аура безмерного умиротворения подходила непревзойденному демону — именно это он любил еще при жизни. Хотя даже причиной этому был Наследный принц. Жизнь в монастыре своим спокойствием и безмятежностью возвращала Хуа Чэна во времена его довольно жалкой юности. Но не во времена, когда его наказывали по поводу и без дома и издевались на улице, а в то время, когда ему уже был подарен смысл жизни. Монастырь Хуанцзи был гораздо роскошнее и территория горы Тайцан была в разы больше территории деревни Водных каштанов. Но вот нынешний Монастырь Наследного принца вполне походил на домик для прислуги, в коем жил в то время «Хунхун-эр» — такой же маленький и несколько обветшалый, при этом оснащенный всеми удобствами для живущих там. Разве что в домике для прислуги жило в десять раз человек больше, чем в Монастыре водных каштанов. На гору Тайцан он устроился подметать листья, узнав, что Наследный принц обучается искусствам там, а потому, когда приходила осень, всегда брал эту обязанность на себя, желая погрузиться в счастливые воспоминания. Очередная порция желто-коричневых листьев оказалась сгребенной в кучу, пока красные из опавших листов кружились с помощью магии вокруг принца. Жое летала за листочками, повторяя их движения и радуя Се Ляня очаровательным зрелищем. Хуа Чэн, радовавшийся такому виду возлюбленного, замедлил листья и внедрился в окруженное ими пространство. — Гэгэ, я хорошо потрудился? — спросил он, стоя приобнимая Се Ляня за плечи. Разнице в росте и Истинного воплощения не позволила бы так сделать, и такие объятия можно было бы даже счесть непотребными, но облик Сань Лана делал их практически дружескими на вид. — Конечно, любимый. Ты большой молодец, — произнес Се Лянь, поднимаясь наверх, но не давая супругу повода разорвать обхваченные за шеей руки. Встав полностью, он обнял своего возлюбленного в ответ, кладя голову на плечо Хуа Чэну. — Могу я получить вознаграждение за труд? — говоря, он слегка отстранился и «вернул» руку чуть ближе к себе, чтобы та могла спокойно оказаться между покрасневшим ухом и мягкой прядью волос принца. — Неужели когда-то я отказывал тебе в этом? — ответил Се Лянь, окрашиваясь в цвет окружающих листьев все сильнее. Получив разрешение на вседозволенность, Хуа Чэн заключил мужа в невесомый поцелуй, продлившийся совсем не долго и не зашедший дальше лепестков губ. Так легко и нежно, как желал «Хунхун-эр» поцеловать спящего под деревом Наследного принца, но смирившийся с тем, что никогда не реализует свое желание. Нечто настолько невинное, как этот поцелуй, не требовало продолжения, но требовало бесконечного повторения. Смотря друг на друга, Хуа Чэн и Се Лянь позволяли своим губам нежно прикасаться друг к другу без намерения прильнуть ближе. Вечером, когда последняя свеча потухла, а Наследный принц погрузился в сон на груди Хуа Чэна, он написал в дневник новую запись, держа и кисть, и маленькую книжку с помощью магии. «Поцелуй после работы: гэгэ поддержал, очень мило подыграл. Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Наследный Принц Сяньлэ часами пропадал в Небесных чертогах, и Хуа Чэн искренне ненавидел ответственность своего супруга в такие моменты. Приятно вместе отправиться выполнять молитвы или прогуляться по городу, раздавая талисманы или амулеты, но ждать Се Ляня в одиночестве, пусть и сопровождаемым прекрасными демоницами, танцующими и поющими в желании поднять Градоначальнику настроение, было невыносимо. Хуа Чэна одолевала не только скука и даже не только желание примчаться к Се Ляню. Он хотел убить всех тех, кто вынуждает его любимого супруга задерживаться на работе. Помимо таких, закономерных и обоснованных мыслей, появлялись и другие, совсем ничем не подкрепленные, но при этом витающие в сознании Хуа Чэна не менее активно прочих. Будто бы Его Высочество нашел себе другого. Или другую. Хуа Чэн, как он сам считал, никогда не избавится от мыслей, что не достоин Се Ляня, что тот мог бы найти партнера гораздо более совершенного, чем тот, с кем в браке сейчас. Он видел и чувствовал, как сильно Се Лянь его любит, но не мог заставить навязчивые мысли исчезнуть. Даже зная, что его принц никогда не решиться на измену, что буквально испытывает отвращение к идее любви к другому существу, помимо самого Хуа Чэна. Хуа Чэн полагал, что эти мысли покинут его, когда Се Лянь примет его чувства. Но ревность не исчезла, когда тот обнял его в Пещере десяти тысяч божеств. Хуа Чэн надеялся, что после заключения брачных уз, навсегда забудет о таких сомнениях и страхах. Но даже после того, как они завершили все супружеские ритуалы, эти мысли его не оставили: лишь усугубились. Хуа Чэн даже мечтать не мог о том, что Се Лянь примет его отвратительный правый глаз, его вид в истинном облике без повязки. Но стоило этому немыслимому принятию произойти, как ощущение того, что настолько прекрасного супруга Хуа Чэн не заслуживает, стало только сильнее и ярче. Он созвал всех демониц прочь. Князь демонов чувствовал, как приближается небожитель, перед обиталищем Непревзойденного совсем не скрывающий яркую и столь любимую демоном божественную сияющую ауру. — Сань Лан, — начал говорить принц, открывая тяжелую дверь Дома Блаженств одним легким движением руки. Хуа Чэн прервал его намерение говорить очень глубоким поцелуем, стоило ему только сделать шаг внутрь. Супруг нередко даровал принцу такие поцелуи: жадные, донельзя страстные, но при этом не имеющие в своей сути намерения прекратиться во имя чего-то более жаркого. В них самих жара было во многом больше, чем в чем бы то ни было, и Се Лянь всегда пропитывался невероятной теплотой к Хуа Чэну, отвечая на поцелуй с большой любовью и отзывчивостью, полностью подчиняясь воле мужа. Даже если эта воля — прижать ко входной двери, поднять над мягким ковровым полом, сравняв их головы, и целовать до онемения губ, до болящего от обилия совершенных действий языка. Се Лянь знал, что чаще всего было причиной целовать его так. Ревность. Они говорили бесчисленное множество раз, но никогда влияние разговора не имело длительности. И так как ревность Хуа Чэна никогда не переходила границ тела Се Ляня, он был готов принять такую чувствительность супруга, и лишь старался утешить раздосадованного волей случая мужа. Поцелуй длился долго, прерываемый редкими рваными вздохами. Хуа Чэн не хотел отстраняться; а Се Лянь не хотел, чтобы его муж отстранялся, снедаемый такими тяжелыми эмоциями изнутри. Прошло немало времени, прежде чем Хуа Чэн опустил принца на пол, а сам опустился перед ним на колени, обнимая супруга за ноги. — Мне жаль… — сказал он, утыкаясь носом в чужое бедро. — Сань Лан, это мне жаль, — Се Лянь, раздвинув ноги, аккуратно присел на корточки, стараясь не ударить коленом сидящего напротив. — Прости, что задержался, — он поцеловал любимого в лоб и взял за руку. — Давай сегодня искупаемся вместе? Не имея и шанса отказаться от такого предложения, Хуа Чэн отложил и гнетущие мысли, и запись в дневнике на потом. Спустя несколько часов там появилась запись: «Ревнивый поцелуй: гэгэ отвечал, мне стыдно. Но я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Призрачный город привычно освещала красивая луна, отражающая солнечные свет с так ненавистных обитателями города небес. Ненавидели они, конечно, только то, что не было связано со Старшим Дядюшкой. Но все они испытывали преимущественно негативные эмоции, глядя на небо. Так и Хуа Чэн, отвлекаясь на свет луны, падающий в храм из двери, едва находил в себе силы. Урок каллиграфии подходил к концу. Как бы ни было мучительно для Хуа Чэна переживать это ужасное время без ласки супруга, он помнил недовольное выражение лица любимого в его выходку на прошлой неделе и не желал давать Се Ляню еще один повод усомниться в искренности и честности ученика. Он смиренно дожидался конца, и последний абзац Дао дэ Цзин, с помощью которого Се Лянь решил учить Хуа Чэна, был мучительно долог. Князь демонов смиренно, с огромным усердием выводил иероглиф за иероглифом, стараясь быть настолько аккуратным, насколько это возможно, каждая черта была прорисована с особым рвением быть понятой и, завершив приказанную к исполнению фразу, Хуа Чэн протянул учителю лист. — Ваше Высочество, посмотрите. — Вау! — радостно ответил Се Лянь. Хуа Чэн тут же засветился, глядя на радость возлюбленного. — Зная текст, можно даже догадаться, что ты цитируешь. Можно даже сказать, что примерно каждый третий символ поддается прочтению, — счастливо рассказал учитель свои уничижительные комментарии, которым абсолютно искренне был рад — такое для Хуа Чэна было настоящим успехом, без всяких преувеличений. — Я очень рад, гэгэ. — Это я очень рад, Сань Лан. Ты большой молодец, — похвалил возлюбленного принц, опуская руку тому на голову и гладя черные пряди. — Я люблю тебя, ты отлично справился. Похвала и нежные слова были обязательной наградой для Хуа Чэна, пережившего занятие. Пара не обуславливалась об этом, но Се Лянь всегда преисполнялся желанием наградить супруга хоть чем-то за его невероятные старания и, как следствие, успехи. — Я тоже тебя очень люблю, — ответил Хуа Чэн, подставляя голову под разными углами, чтобы каждый волос получил свою дозу любви принца и его ласку. Такой награды было катастрофически недостаточно. Хуа Чэн, вдруг ощутив исчезновение руки с макушки, встал и аккуратно взял чужое запястье в руку. — Ваше Высочество, разве я не постарался сегодня? — драматично произнес Хуа Чэн, придвигаясь ближе к принцу. — Конечно, постарался, — ответил Се Лянь со всей нежностью, обвив руки вокруг шеи любимого, пальцами проводя по холодным вискам. — Тогда.? — Конечно. И Хуа Чэн поцеловал Се Ляня. Глубоко, но оставляя свою страсть на более позднее время суток, наполняя поцелуй скорее желанием и любовью, чем вожделением. Сплетаясь языками с божеством, пока сам опирается на собственноручно построенный божественный постамент, Хуа Чэн с упоением наслаждался доступом к языку возлюбленного. К сожалению, Се Лянь заранее осведомил о том, что после занятия покинет его. Поцелуй продлился совсем недолго, но подарил обоим очень важную и желанную близость перед расставанием. Выйдя из храма, Се Лянь дал Хуа Чэну возможность добавить в дневник новую запись: «Поцелуй после занятия: гэгэ ответил, одобрил. Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Се Лянь сидел на коленях прямо перед Хуа Чэном, смотря на него, не поднимая головы. Ноги принца касались лишь мягкого ковра, так заботливо устеленного по приказу его супруга. Было неловко даже думать о том, что мягкость ковров будет использоваться для реализации такой затеи. Смотреть на эту реализацию же наоборот — представлялось необычайно приятным. Хуа Чэн сидел на не менее мягкой кровати, но, в отличие от Се Ляня, на свое положение он не обращал внимания даже на каплю. Все, что его волновало — сам принц, дарящий ему такую нежность и удовольствие безо всякой на то причины. Хуа Чэну было искренне сложно думать хоть о чем-то ином, когда перед ним был Наследный принц. Когда Наследный принц перед ним в таком состоянии, и когда он сам в таком состоянии, думать и вовсе представляется чем-то невозможным. Се Лянь выглядел Непревзойденно. Слишком красиво и при этом слишком невинно для того, что сейчас делает. Непозволительно невинно, почти до стыда в дрожи колен Хуа Чэна, желающего одновременно и скрыться от этой невинности супруга, и погрузиться в нее только глубже. Будучи последователем, Хуа Чэн позволял себе представить, как доставляет удовольствие своему Богу, но сколько бы раз это ни происходило, не мог осознать, что именно он получает от своего возлюбленного ощущения настолько прекрасные, что все жизни, прожитые до этих мгновений, превращаются из воспоминаний в кошмар. Хуа Чэн определенно был рад тому, что выдержал все то время одиночества, когда не мог даже надеяться на взгляд со стороны принца. Когда даже надежды на то, что самому удастся взглянуть на Его Высочество, казались бредовой иллюзией. Когда грязные мысли о криках удовольствия и боли, издававшихся тогда в пещере, казались тем, что никогда не придет в реальность и не имеет места быть даже во снах, чем-то настолько жестоким и мерзким, что вообще не имело право в воспоминаниях тесниться с образом Наследного принца. Восемь сотен лет — слишком маленькая цена даже просто для такого вида. Что уж говорить обо всех сопутствующих ощущениях. Хуа Чэн, будучи в счастливом забытьи, перебирал волосы Се Ляня, отвлекаясь на прогибы в спине от несдерживаемого удовольствия и вдохи, в которых не нуждался, но от которых не мог избавиться. Теплое чувство с каждым движением принца, с каждым вдохом и грязным звуком Хуа Чэна, разливалось все дальше по телу последнего, не оставляя в том и каплю благоразумия. Остатки сознания в нем кричали, отдаваясь в реальности хриплым шепотом: — Гэгэ, можно я?.. Се Лянь не ответил, и это было достаточным знаком. Рука на голове принца сжалась чуть крепче, одновременно боясь и отпустить, и причинить возлюбленному даже малую боль. Теплота, наполнявшая тело Хуа Чэна, разделившись на двоих, согревала обоих супругов любовью друг к другу. Испытав нечто подобное, Князь демонов не мог сдерживаться. Он взял Се Ляня за подмышки и уложил на себя, пока сам полностью опустился на кровать. Принц едва успел проглотить, как оказался втянут в поцелуй, от которого никогда бы не решил отказаться. Хуа Чэн был по-настоящему зависим, и Се Лянь перенимал эту зависимость с удовольствием. Поцелуй с каждой секундой становился все глубже, языки каждого исследовали рот другого все активнее, все грубее, с большей страстью и рвением, пока руки блуждали по всем возможным местам, поочередно то зарываясь в волосах, то отправляясь исследовать и без того известное и запомненное наизусть без остатка тело. Хуа Чэн перевернулся с возлюбленным вместе, оказавшись сверху, и начал придерживать его за шею, не позволяя поцелую стать менее глубоким — только сильнее, только ближе, только глубже. Чувства и ощущения безграничного удовольствия переполняли обоих, отражаясь в движениях тел, губ и языков, в дрожащих ресницах и судорожно вздымающейся груди одного из них. Поцелуй закончился лишь тогда, когда наступило время для следующей части. Хуа Чэн не стал заполнять дневник записями об этих поцелуях. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Князь демонов и Наследный принц могли договориться друг с другом практически обо всем на свете, о любой теме, существующей на устах каждого, проживающего под небом или на нем. Более того, чаще всего любой возможный конфликт решался даже до того, как стать темой для обсуждения — Хуа Чэн всегда был первым, кто уступит. Всю свою жизнь он прожил лишь ради того, чтобы иметь возможность дарить супругу удовольствие. Но даже в такой мирной паре есть разногласие, которое решить не вышло никак, кроме как решив из раза в раз менять условия их совместного времяпрепровождения. Се Лянь думал, что если такая ситуация и возникнет, это будет нечто серьезное об их сосуществовании, чуть позднее даже боялся, что возникнут конфликты по поводу их возможной репродуктивной реализации, но уж точно никак не мог ожидать, что их разногласие возникнет в месте настолько незначительном, пусть и посещаемом довольно часто. Купальня. Се Лянь обожал горячие ванны. Разумеется, основную часть долгой жизни он не мог позволить себе нежиться ни в чем, кроме холодной речной воды и, если выдастся свободное время, пары ковшей с кипяченной на огне. Однако, обосновавшись в Доме Блаженств, да и обустраивая новый Дворец Сяньлэ, в котором жил очень редко, он не мог отказать себе в удовольствии насладиться горячими купаниями. Однажды он решил искупаться со своим супругом. Вспоминая притворство Хуа Чэна, когда тот притворялся Лан Ином, Се Лянь вспоминал и поведение своего тогдашнего друга, стоило ему увидеть полуобнаженного принца в бочке для купания; поэтому считал, что идея возлюбленному понравится, даже очень. Но энтузиазма от Хуа Чэна не наблюдалось, и стоило Се Ляню спросить, как Князь демонов ответил. — Ваше Высочество, я не хочу лишать Вас комфорта. — О чем ты, Сань Лан? Я, конечно, смущаюсь, но мы же все-таки супруги… — …Я сварюсь. Этот диалог всегда отдавался в Се Ляне смешками. Он и тогда ярко засмеялся, пока Хуа Чэн смущенно просил прекратить смеяться над ним. В тот день они сошлись на компромиссе, что будут купаться в комфортно-холодной воде для Се Ляня, которая демоническому князю будет казаться теплой на грани с горячей. Сейчас они наслаждались совместным купанием именно так. На обширной поверхности воды лежали горы мыльной пены, которую возрастная пара не стеснялась превращать в подобие фигур: сердец, пятиконечных звезд, шаров. Хуа Чэн даже как-то смог изобразить Наследного принца в маске Бога из пузырей, хотя не обошлось без магии. Наигравшись вдоволь, они просто обнимали друг друга. Хуа Чэн был снизу, ведь тонул на глади воды, а Се Лянь — сверху, придерживаемый руками любимого, чтобы не «улететь» на пару цуней дальше от холодного, но отдающего чувственной теплотой тела. Оба были прижаты к груди напротив, один — едва не замерзающий, а другой — чуть ли не горящий от непереносимого жара. — Сань Лан, поцелуешь меня? — борющийся с появлением мерзлых мурашек Се Лянь знал самый верный способ от них избавиться, и не стеснялся попросить мужа дать ему шанс этим способом воспользоваться. Руки любимого демона тут же спустились со спины на талию, а их обладатель чуть приподнялся над водой, чтобы и самому испытать немного холода. — С огромным удовольствием. Ответив, он тут же принялся исполнять желание Наследного принца. Подогнув его колени так, чтобы Се Лянь мог удобно сидеть, не отвлекаясь от поцелуя, его руки вдохновенно массировали все тело принца, одновременно и согревая замерзшую кожу, и расслабляя оттаявшие в воде мышцы. Поцелуй не позволял себе лишней страсти, но согревал непередаваемым количеством чувств. Се Ляню даже начало казаться, что вода согрелась еще немного, что, увы, оказалось ошибочным впечатлением. Спустя скоротечный десяток минут, Хуа Чэн был вынужден спросить: — Ваше Высочество, что-то не так? Почему ты отстранился? — Сань Лан, вода совсем замерзла, — на ответ Се Лянь получил еще один поцелуй, после чего был отнесен в мягкую и теплую кровать, согреваемый несколькими тяжелыми одеялами и лежащим рядом мужем. Стоило принцу уснуть, как Хуа Чэн взял дневник, и кратко записал: «Я люблю его.» .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Сменился сезон. Хуа Чэн отправился разбираться с неким происшествием, о котором решил Се Ляню не сообщать — должно быть, оно было как-то связано с трупами, и Хуа Чэн, будучи одним из них, в отличие от Се Ляня, был к трупным ядам невосприимчив. И не хотел, чтобы отзывчивый и любящий муж подвергнул себя опасности ради того, с чем Хуа Чэн может справиться и в одиночку. У главного Бога Войны всея Небесных чертогов было одно сомнительное увлечение, которое можно даже прозвать неуважительным по отношению к Хуа Чэну, но на деле тот много лет назад дал свое согласие. — Сань Лан, могу я у тебя кое что попросить? — решил превентивно спросить Се Лянь, помня тот шок и боль непонимания собственного будущего, отразившиеся на лице супруга в тот день, когда Наследный принц впервые попал в Пещеру десяти тысяч божеств. — Конечно, гэгэ, проси с удовольствием. — Я видел, как ты рисуешь… Когда проснулся ночью. Я понимаю, что тебе, наверное, неловко делиться со мной картинами, но могу я иногда их просматривать? Хуа Чэн тогда застыл и смутился так, что будь внутри него кровь, явно бы зарделся во все лицо. — Ваше Высочество, мои работы… не самые достойные изваяния. — Я бы хотел взглянуть не как Бог на изваяния, а как муж на творчество любимого. Но я не хочу настаивать, Сань Лан. Если ты не скажешь мне, где их хранишь, я сам не посмею искать, — ласково произнес Се Лянь, подходя к супругу и легко целуя того в шею. После милого жеста Хуа Чэн наклонился, и принц вновь его поцеловал — уже в губы, но все так же легко и мягко. — Я не против, гэгэ. Тогда он рассказал о всех местах, где хранит свои работы. Новые статуи он делает в предпоследней по дальности комнате восточного крыла Дома Блаженств, а потом переносит их в Пещеру десяти тысяч божеств. Картины либо вешает в комнате между двумя гостевыми в северном крыле, либо складывает в ящик в своей личной комнате. У каждого из супругов была своя спальня, но оба ей почти никогда не пользовались. Хуа Чэн, по его словам, и вовсе заходил к себе только для складирования картин. Именно туда решил отправиться Се Лянь. Его коварное увлечение заключалось именно в том, чтобы раз в несколько лет любоваться картинами мужа, на которых изображен сам Се Лянь. Принц ходил босиком, наслаждаясь мягкой шерстью ступнями. Путь до комнаты Хуа Чэна не был длинным, — обе личные спальни располагались близко к общей, — но был очень приятным. В немногочисленные окна проникал неяркий лунный свет, сияющий на серебре украшений и летящих за Се Лянем бабочек «лунными зайчиками». Проникнув в комнату мужа, бог направился к тумбочке, о которой и рассказывал Хуа Чэн. Открыв ее, он и правда обнаружил много новых работ, но вот над полотнами и бумагами лежала маленькая книжка, которую он раньше ни разу не видел. — М? — задумчиво произнес Се Лянь, протягивая руки к книге. Она не была старой, но была немного потрепана и испачкана чернилами. Открыв книгу, принц понял: она была написана Хуа Чэном. Вот только если на большом формате уже удается понять четыре, а иногда и пять из десяти символов, то в маленькой книге едва удавалось разглядеть один из двадцати. Будучи невероятно удачливым, Хуа Чэн настиг его именно в момент разглядывания рукописи. — Ваше Высочество? — вопросительно, и в то же время не скрывая озорства, произнес Хуа Чэн. — О… — протянул он, стоило ему увидеть книжку. — Боюсь, мне совсем не удается понять содержание, — поделился Се Лянь, протягивая открытую книгу своему мужу. — Возможно, в скором времени нам придется перейти к обывательской чистописи вместо каллиграфии. — Слово «каллиграфия» пугает этого ученика так сильно, что он только рад таким переменам, — принимая книгу, ответил Хуа Чэн. — Гэгэ хотел бы узнать, о чем я писал? — Мне стоит узнать? Князь демонов задумался, глядя возлюбленному в глаза. Привычное желание настигло сознание, и Хуа Чэн потянулся к Се Ляню: не успела и бабочка, сидящая на плече у принца, взмахнуть крылом, как их губы уже сплелись в теплом, любящем поцелуе. Недолго наслаждаясь мягкостью любимых губ, Хуа Чэн отстранился. — Я обязательно перепишу все. Когда научусь писать так, чтобы гэгэ смог меня понять, — ответил влюбленный демон, после чего довершил самой частой фразой из своего дневника. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, Сань Лан.