Трудности адаптации.

***

Green Apelsin — Тихий уголок

      — Пойдём чистить зубы.       Грушевый свет от светильника, контур которого напоминает минималистичного динозавра, перепрыгивает с радужки на радужку, плескаясь в чернильных волнах глаз. Чонсон осматривает эти блестящие глаза-пуговицы и коротко улыбается, не позволяя себе дать слабину перед сыном, — будет настаивать на своём. Даже несмотря на трепетную любовь, поддаваться ни в какую нельзя.       — Давай ещё полежим? — шепчет мальчик, цепляясь за отцовскую руку и прижимая её к матрасу — не разрешает подниматься на ноги и идти в ванную. Тонкие брови ползут по лбу и выстраивают крошечную крышу домика, а нижняя губа забавно припухает.       — Но тебе надо спать.       — Но я хочу ещё полежать, — возмущается без криков, стараясь сохранить атмосферу недавних минут, проведённых в тишине, с родным человеком. Мальчик привыкает к уюту и прощаться с ним совсем не хочет.       — Ты так на ленивца похож, — усмехается Сон, замечая сцепленные ладони на своём предплечье; к ним подключаются ступни, обёрнутые в тёплые полосатые носки. Мальчик действительно цепляется за руку, как за ветку, а после улыбается, всё ещё надеясь на отцовское послушание. — Идём, Джэ.       Но Чонсон, несмотря на приличный вес сына, поднимает руку и прилагает не мало усилий для того, чтобы поднять небольшое тельце на одной руке, — Джэхён пищит, смеясь, и закрывает глаза, боясь свалиться обратно на кровать. Вторая рука подхватывает мальчика и обнимает за спину, но это многого стоит: Чонсон кривит губы от тяжести и сильнее прижимает сына к груди, шагая в сторону ванной. Он разделяет страх сына, но держит довольно крепко.       Включив свет, он отпускает Джэхёна, больше не выражающего своё нежелание чистить зубы и пододвигающего небольшой стульчик к раковине. Оба берут свои щётки и свои пасты.       — Открой.       — Пожалуйста?       — Открой, пожалуйста, — машинально поправляет самого себя Джэ, протягивая закрытую чехлом щётку папе, а после принимая свои вещи обратно. Небольшой тюбик пасты со вкусом яблока оказывается в руках, а зеленоватая горошина — на щётке. Пак-младший самостоятельно справляется с чисткой зубов, никак не мешая Чонсону с тем же делом.       Закончив, мальчик включает кран, выставив прохладную воду, и промывает щётку, заботливо укладывая её в свой чехол, украшенный рисунками мультяшных динозавров. Тюбик пасты осторожно ставит на полочку, с особым усилием протягивая руку вперёд, — Чонсон ему помогает, не сдерживая улыбки. Несмотря на то, что он видит это едва ли не каждый день, подобные миниатюрные жесты его продолжают забавлять — сам никак не может перерасти такие моменты.       Следующим пунктом вечерней рутины является умывание: Джэ просто набирает воду в ладоши и разбрызгивает её на лицо, не жалея и делясь ею с пижамой; мокрые кляксы расползаются по тёмно-синей кофте. Чёлка так же намокает, поэтому Чонсон пальцами зачёсывает её наверх через отражение в зеркале и по-доброму смеётся; Пак-младший же лишь удивлённо рассматривает своё отражение, приподнимая брови на отцовский манер.       — Давай, вытирайся и пойдём.       Сон протягивает небольшое полотенце, а мальчишка прижимает его к лицу, растирая бледные щёки и взъерошивая мокрые волосы сильнее, чем было, поэтому на щеках появляется румянец, а на голове — хаос.       Повесив полотенце на батарею и поставив стульчик в угол комнаты — на законное место, — Пак-младший срывается на бег и покидает ванную быстрее отца, забегая в свою спальню. На кровать плюхается смешно и ждёт папу, всё же усаживаясь на постели и хватаясь за игрушечного зайца, опустившего длинные уши к лапам.       Чонсон заходит в комнату и сразу же присаживается на колени перед кроватью, сократив разницу в росте и своё физическое превосходство над сыном; ладонь его как-то автоматически ложится на чужую голову, исправляя созданный хаос и убирая чёлку назад окончательно.       — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи! — отчего-то радостный Джэхён обнимает отца за шею и ладошками скользит по позвонкам, стараясь захватить как можно больше фрагментов широкой спины. Ему всегда неловко, но он всё равно продолжает клевать Сона в щёку перед сном, едва касаясь кожи поджатыми губами (целовать совсем не умеет). — А ты посидишь со мной?       — Посижу, конечно.       Отцовские пальцы проходятся по коже возле ушей и скул, утирая оставшуюся воду и заставляя Джэ сморщиться от каждого прикосновения. Осторожно поглаживая бархатные щёки, Чонсон помогает сыну принять лежачее положение и укрывает того одеялом по подбородок, чем заставляет мальчика коротко возмутиться: неудобно.       — А носки снял? — В ответ Джэ лишь мотает головой; Паку-старшему приходится почти с головой оказаться под одеялом и, отыскав крошечные ступни, снять лишние вещи. Он нарочно щекочет пальцами кожу, но выныривает из-под ткани сразу же, как чужие ноги грозятся дать по лицу. — Вот так лучше. Всё, давай спать.       Мальчик вытаскивает руки наружу, всё так же обнимая плюшевого зайца, и смотрит на старшего по-прежнему блестящими глазами, в которых отчётливо проклёвывается желание спать, — время переваливает за одиннадцатый час, поэтому спать хочется в разы сильнее. Чонсон же поглаживает его по животу — или где-то в этой области, — моментально убаюкивая, и осторожно укладывает голову рядом с тельцем для удобства.       Ему спать хочется не меньше, несмотря на не первый день отпуска и попытку отдыхать без работы, заполнения отчётов и подписи каждого необходимого документа.

***

Billie Eilish — bellyache

      Карандаш в сотый раз проходится по одному и тому же месту, окрашивая лист в зелёный цвет и стараясь не вылезать за поставленный печатной раскраской контур; Джэхён с особым усердием раскрашивает длинную шею динозавра, болтая ногами под столом и вслушиваясь в песни, которые играют неподалёку, на кухне у Чонсона. Качает головой в такт и едва различает английский текст, будучи неприученным ко второму языку (Чонсон его учит, конечно, но не в таком большом объёме из-за нежелания сына иметь дело с английским). Правда, это никак не мешает наслаждаться атмосферой и приятным времяпрепровождением.       — Джэхён-а! — зовёт отец, отвлекаясь от сковородки; мальчик моментально подскакивает со стула и, бросив карандаш на стол, бежит на кухню — конечно, старается не сшибать все существующие на пути углы. — Мой руки и садись за стол. Кушать же будешь?       — Буду! — И Пак вновь убегает, но в этот раз в ванную: делает всё резво, не желая оставлять папу и тарелку с ужином в ожидании. Возвращается он так же быстро, как и ранее ретировался, и усаживается за стол — его стул Чонсон двигает ближе.       На большой зелёной тарелке красуется небольшая порция риса и любимая Джэхёном курица в ярко-рыжем соусе, воспоминания о вкусе которого заставляют улыбнуться. Он хватается за палочки левой рукой и цепляет один кусочек мяса, укладывая его за щёку.       — Левой всё-таки удобнее? — спрашивает Сон, всё ещё не понимая, откуда у сына такая привычка. Сам ведь правша, да и старался трёхлетнего мальчика приучить к использованию правой руки, но, уже имея за спиной шесть лет жизни, Джэхён ни в какую не соглашается на чужие установки.       В ответ на вопрос мальчик дважды кивает головой и укладывает за щёку политый соусом рис. Ужин, впрочем, проходит, как и всегда, спокойно, без приключений и в тишине — слышно разве что скрежет палочек о тарелки и изредка — стук кружек о стол. Джэхён, оставив смешную кляксу соуса на тарелке, допивает воду и ставит посудину на место, облизывая губы.       — Спасибо! — И скоро убегает, шлёпая босыми ногами по полу и придерживаясь за стены, чтобы не свалиться и не удариться. Джэ ужасно любит собирать углы квартиры плечами или головой — и если стены непоколебимо остаются целыми, то мальчик покрывается синяками и ранами.       Чонсон лишь провожает взглядом сына и возвращается к ужину, прикусывая кончики палочек, а после запивая последнюю порцию риса вишнёвым соком. Смотрит на пустую тарелку, стоящую рядом и ничем не перепачканную, и поджимает губы — будто бы мгновенно теряет надежду на присутствие третьего человека.       Но уже через пару минут слышится тихий стук в дверь, дающий очень много обещаний и слепых надежд на то, что вечер удастся провести в большем уюте. Оставив палочки и кружку в покое, Чонсон поднимается с места и спешит в прихожую, инстинктивно открывая дверь. Опасно, но чуйка его не подводит.       На пороге квартиры стоит Ян Чонвон с рюкзаком на плечах и с небольшим пакетом в руках.       — Проходи. — Пак делает шаг назад, принимает все тяжести, принесённые Яном с собой, и относит их в гостиную, укладывая на диван. — Как ты?       — Устал, но по-другому и быть не могло, — с грустной усмешкой; Чонвон снимает пальто, потирая замёрзшие руки, и оставляет ботинки рядом с небольшой лавочкой для хозяйской обуви. — А ты?       — Да всё хорошо. Мы уже покушали, но я всё разогрею тебе.       Чонвон чувствует себя дома, даже несмотря на статус студента, проживающего не первый год в общаге. Ему комфортно то место, где принимают с объятьями и не возражают присутствию — или почти. Не то чтобы здесь полно разногласий, просто он — лишний, если глянуть со стороны крошечного хозяина этой квартиры.       Джэхён не привык видеть Вона в их квартире.       — Включи горячую воду и погрей руки, хорошо? Почему ты вообще без перчаток ходишь?       — Хён, всё в порядке, — усмехается Ян, в очередной раз замечая за Паком привычку быть слишком старшим для него и неким родителем. Это не раздражает, но иногда, конечно, хочется стукнуть по лбу за подобные претензии, вызванные отцовским чувством долга. — Сейчас я погрею руки.       Чонвон проходит в ванную — прежде чем оказаться внутри, делает шаг назад и заглядывает в щель между дверью в комнату Джэ и проёмом: мальчик, сидя на полу в по-детски своеобразной позе бабочки, качает головой в такт тихой музыки, которая играет из небольшой колонки, болтает ногами и по-прежнему раскрашивает своих динозавров, изредка приглядываясь к карандашам (выбирает нужный цвет). Улыбнувшись, Ян закатывает рукава толстовки замёрзшими пальцами и как можно скорее окунает их в воду, включив погорячее, как и велел ранее Чонсон.       Закончив ванные процедуры, юноша выходит из комнаты, не забыв выключить свет, и направляется на кухню, услышав звон микроволновки. За стол усаживается бесшумно, собственным внезапным появлением пугая Сона, вскинувшего плечами, с тарелкой в руках.       — Приятного аппетита, — с улыбкой проговаривает старший, протягивая деревянные палочки Чонвону, вновь шмыгнувшему носом; лёгкие морозы дают о себе знать. — Налить чай?       — Если можно.       Чонсон в ответ лишь усмехается, поднимаясь с места и поправляя футболку с широким воротом на плечах. Воду набирает быстро, устанавливая чайник на место и нажимая на нужную кнопку, — несмотря на желание угодить, делает всё осторожно.       Впрочем, одиночная трапеза проходит в тишине — не учитывая шум чайника где-то позади. Чонвон доедает рис с большим желанием, едва кромсая зубами всё съеденное — студенческая привычка, от которой, увы, избавиться ужасно тяжело в чужом доме. Сев ровно и улыбнувшись хозяину квартиры, Вон отодвигает от себя тарелку и коротко кивает головой в качестве благодарности за ужин — Пак, не сняв с себя улыбки с самого прихода юноши, кивает в ответ.

Harrison Storm — Feeling You

      Позади (чайник выключается будто специально) слышатся неспешные шаги Джэхёна, который продолжает на ходу рассматривать едва законченного динозавра — открыл новую страницу альбома — и почти не поднимает глаз, будто и вовсе не боясь врезаться.       — Папа, — начинает он, практически заходя на кухню. Чонсон вытягивает шею, чтобы заметить крошечного человека где-то возле стола. — Я не смог найти песню, которая играла у тебя сегодня.       Мальчик, начиная напевать песню и касаясь ладонью чужого (не отцовского) бедра, поднимает голову и сводит брови к переносице, понимая: это не папа, да и ответ его как-то больше совсем не интересует. Вон поджимает губы, как-то смущённо отворачиваясь от Джэхёна, бросившего раскраску на пол и убежавшего в комнату с несильным топом — обижен.       Чонсон знает эти повадки, знает причину такого поведения, поэтому тяжело вздыхает и поднимается с места; прохладные пальцы хватаются за смуглое запястье, удерживая на месте.       — Хён, не нужно. Он не хочет и не захочет меня видеть, ты ведь понимаешь.       — Я поговорю с ним, Вон-а. В конце концов, он — мой сын, он сможет меня понять, каким бы я там ни казался в его глазах.       Чонвону всё так же неловко от своего присутствия здесь, поэтому он закрывает руками лицо и не менее тяжело вздыхает — будто пытается снять с души камень, но не то чтобы у него правда это получается. Пак-старший, прежде чем уйти, коротко целует шоколадную макушку и слегка взъерошивает волосы, стараясь на мгновенье поднять настроение, увы, упавшее ниже плинтуса.       В комнату он заходит неспеша, осторожно открывая дверь: Джэхён, надувший щёки до размеров воздушного шарика, сидит лицом к окну и сильно-сильно прижимает к себе плюшевого зайца, намереваясь так выплеснуть свою злость на чужого человека в доме. Он, совершенно не понимая смысла приходящих гостей, хмурит брови, а после чувствует оказавшееся под боком родное тело папы. Не то чтобы так спокойнее, но небольшие складки на лбу мгновенно разглаживаются.       — Джэ-я, — начинает Сон, приобнимая мальчика за хрупкие плечи. — ты злишься на Чонвона?       Джэхён не отвечает: не хочет. Ему не хочется говорить об этом уже в который раз, наверняка закончившийся всё тем же — пустым молчанием и пробелом в решении проблемы. Он сильнее обнимает зайца, впиваясь пальцами в плюшевые бока, и дует губы, выражая явное нежелание говорить.       — Джэ, так ведь нехорошо.       — Хорошо! — возражает мальчик, едва ли сдерживая повышенный тон. Ему ничего не нравится.       — Чонвон — часть нашей семьи.       — Нет! Он не моя семья!       — Ты снова хочешь поругаться, м? — шёпотом спрашивает Сон, чем действует на сына — тот поворачивает в его сторону голову и лишь сильнее хмурит брови; домиком они больше не ползут. — Джэхён, вам нужно подружиться.       — Но я не хочу! Он не моя семья! Не наша! Не наша! — продолжает возражать, а после, выронив из рук зайца, стучит кулаком по отцовскому бедру, вызывая лишь неприятную боль в этой области; в душе так же болезненно покалывает нечто. Чонсон хватается за крошечные ладони, не позволяя себя бить, и поднимает Пака-младшего на руки — он стучит по настрадавшимся бёдрам ступнями, не обращая внимания на то, что бьёт сейчас родного ему человека.       — И зачем ты дерёшься со мной? Джэхён-а, давай не будем с тобой ругаться, пожалуйста. Мы ведь дружим. — Он придерживает мальчика и за ступни, чувствуя лишь сцепленные на шее руки, и поглаживает по уже дрожащей спине: плачет.       — Но я не хочу с ним дружить, — говорит тише, прерываясь на рыдания в тёплое отцовское плечо.       — Чонвон ведь хороший.       — Нет!       Спорить бесполезно, сколько ни пытайся утверждать обратное. Чонсон сдаётся вновь, не приведя никого к желанному результату; всё снова теряет какой-либо смысл, а надежды как-то легко, словно карточная крепость, рушатся.       Тёплые поглаживания успокаивают, желание спать возрастает, а все пролитые слёзы на чужое плечо неприятно высыхают на щеках — Джэхён их потирает ладонями, создавая лёгкий румянец. Глаза тоже трёт кулаками, имея подобную (всё ещё детскую) привычку.       — Хочешь умыться?       — Хочу, — звучит обижено, но не то чтобы Пак-младший зол именно на отца.       — Тогда беги умывайся, а потом приходи на кухню, ладно? Я хочу видеть за столом и тебя, и Чонвона.       И почему-то это работает, пусть Джэ делает всё нарочно медленно: шагает в ванную, тянется к выключателю, умывает лицо и возвращается на кухню, неохотно выглядывая из-за угла и выпрашивая у папы последний шанс на побег в комнату.       Его раскраска уже лежит на столе, а не валяется на полу, в любимой кружке налит виноградный сок, принесённый Воном, а рядом с ней поблёскивает фантик конфеты — тоже Чонвон принёс. Джэхён, категорично отказавшийся от помощи, сам садится на стул рядом с юношей, на которого всё так же зол только за одно его присутствие, а Сон помогает ему пододвинуться.       — Примирительный перекус, — с улыбкой.       Чонвон глотает только сок, поглядывая на серьёзного Джэхёна, спрятавшего за щекой целую конфету и явно не справляющегося с её поеданием. У него получается проглотить часть, поэтому оставшееся он запивает соком и облизывает губы — язык до созданных фруктовых усов не дотягивается, поэтому Чонсон помогает ему салфеткой; в шутку вытирает и уголки чонвоновых губ.       Яну неловко, конечно.       Чонсон же поглядывает на парней и не знает, что делать и как изменить отношение сына к новому кусочку их небольшой семьи. Это тяжело для него одного, но и Вон старается стать хорошим в детских глазах: покупает небольшие фигурки динозавров, приносит шоколадные хлопья и любимый сок, тратит время на печать интересных историй о тех же динозаврах. Однажды ведь он и вовсе не заглядывал в гости неделю, боясь навредить хрупкому из-за подобных встреч Джэхёну. В конце концов, он пытается говорить — безуспешно.       Чонвон осторожно вытягивает мизинец под столом, ожидая, когда мальчик заметит этот жест и хоть как-то отреагирует — конечно, сначала он мешкается, скептически оглядывает чужую ладонь, но после хватается за вытянутый палец всеми своими, коротко дёрнув.       Славно, что после проделанного он улыбается, пусть такого счастливого взгляда на Яна не поднимает, одаривая им только папу.       

***

twenty one pilots — Level of Concern

      Чонвон, надевший наушники, занимается на кухне, выписывая пропущенный конспект в тетрадь и вчитываясь в почерк одногруппника — это тяжело, но с каждым новым (понятым) словом смысл текста среди этой чернильной каши имеет место быть. Чонсон же обязуется играть с сыном, пока у того есть силы перед обеденным сном: раскрашивает нескончаемые рисунки динозавров, постоянно проваливаясь на задании просто называть вид того или иного существа, и бегает за Джэхёном по квартире, чувствуя лишь ломоту в теле. Стариком назвать себя не может, но и до молодого теперь далеко.       По коридору, ведущему в гостиную, проносится радостный и какой-то победный вскрик Пака-младшего, сумевшего выбраться из чужих рук, а сам он не глядя несётся вперёд, переставая видеть и чувствовать препятствия. Ещё один пересечённый метр — и Джэ врезается в угол; смеха, конечно, после этого не следует.       — Всё, я понял, больше не бегаем, — констатирует Чонсон, поднимая сына на руки, и обнимает, придерживая за бёдра. Джэхён плачет, едва сдерживая рыдания, а от стыда (перед гостем в их квартире всегда стыдно) прячет уже зарёванные глаза в отцовской шее и крепко-накрепко хватается за неё ладонями. — Ну всё-всё.       Несмотря на боль в плечах, он продолжает покачивать мальчика на руках и ходить по гостиной, позволяя успокоиться. Джэ, конечно, чувствует себя в безопасности — ничего лучше отцовских рук не будет, ведь они всегда успокоят и приласкают при необходимости. Чонсоновы пальцы поглаживают по горячей голове, а после забираются в короткие волосы на затылке, массируя, — обычно это действительно расслабляет и даже чутка усыпляет.       — Больше не будем бегать, всё пройдёт.       Чонсон не говорит не плакать, даже несмотря на присутствие Чонвона где-то очень рядом, — позволяет пореветь и даже залить слезами домашнюю футболку (хотя эта практика частая).       — Где болит? — спрашивает, когда Джэ неохотно поднимает голову и трёт уставшие, покрасневшие глаза кулаком; мальчик показывает на лоб, не менее красный, чем глаза. — Ну шишка-то будет, но мы полечим.       — Мазью?       — Мазью полечим, конечно, — даже кивает головой, подтверждая свои слова и улыбаясь в ответ на воодушевлённость простым лекарственным средством; детям для счастья, на самом-то деле, многого и не нужно.       Как только они оказываются на кухне, Пак-младший вновь стыдливо прячет лицо в чужой шее и сильнее прижимается к держащему его телу, цепляясь ногами за торс. Близкое присутствие Вона создаёт разве что неловкость.       — Что случилось? — Вон спрашивает шёпотом, снимая наушники.       — Форс-мажор, — с тёплой усмешкой, но без толковых объяснений. Джэхёна с рук он не отпускает (да и сам Джэ этого не позволит) и принимается искать в шкафчике мазь от ушибов и пластыри, которые обычно клеит за особые героические заслуги.       — Я могу помочь?       — Занимайся, Чонвон-а. Справлюсь, — уверяет старший, ни в коем случае не желая тревожить постороннего для ситуации человека. — Ты не волнуйся даже, это не смертельно.       Усаживаясь за стол, Сон размещает мальчика на своих коленях и ещё раз гладит по голове, осторожно отодвигая чёлку, закрывающую проблемное и болючее место. Легонько дует на ушиб и открывает тюбик с мазью, подушечками пальцев нанося прохладную субстанцию на едва загорелую кожу. Джэ довольно бледный — черта эта от мамы досталась.       Как только Сон заканчивает с этим, то достаёт коробочку с цветастыми пластырями без рисунков и высыпает всё содержимое на стол, стараясь не затронуть конспекты Чонвона — только вот сейчас Ян лишь делает вид, что учится: беспокоится за состояние Джэхёна.       — Выбирай.       Пак-младший с трудом поворачивается к столу, всё ещё сидя на отцовских коленях, и хватает тёмно-синий пластырь, подходящий по цвету к звёздам, пришитым к белой футболке. Пак-старший же осторожно наклеивает сверху на ушиб, прекрасно понимая, что это от шишки не избавит — только порадует ребёнка, а после порадует и его самого; поправляет чутка влажную чёлку и улыбается в ответ на алые полумесяцы, оставшиеся от взгляда Джэ.       Несмотря на спокойное отношение Джэхёна к собственному боевому ранению и утихомиренную атмосферу, у Чонсона на лице ходят желваки: волнуется. Пальцы прячутся в волосы на затылке и вновь массируют, позволяя сыну обнять себя за шею и осторожно прилечь на плечо, повернув голову на бок.       Чонвон поднимает глаза на Сона и поджимает губы, молчаливо спрашивая о состоянии, — старший мотает головой, мол, ничего страшного, а после поднимается со стула. Даже смотрит на часы ещё один раз, удостоверившись в том, что дневной сон никто, действительно, не отменял.       С Джэ на руках он идёт в детскую, открывая дверь ногой, и осторожно укладывает того на кровать, сразу же укрывая ноги одеялом. Сам усаживается рядом с кроватью и вздыхает, в очередной раз убедившись в сложности таковой ситуации.       — Голова болит?       — Немножко, — шёпотом отвечает мальчик, едва разлепляя губы для одного слова. Руками он загребает плюшевого зайца, крепко-накрепко обнимая того за шею, и прикрывает глаза, совершенно не противясь необходимому сну; в случае небольшой травмы он даже сам согласен поспать.       — У меня есть для тебя кое-что ещё.       Джэ, шмыгнув носом, от любопытства открывает один глаз и машинально приподнимает одну бровь — Чонсон видит в нём себя, поэтому усмехается. Пододвинувшись ближе, осторожно целует горячеватый висок, а второго, пусть и дотягивается до него с трудом, всё же касается губами.       — Так будет легче.       — Честно?       — Пречестно.       Пак-младший засыпает довольно быстро и не требует от папы лишних прикосновений, без которых иногда уснуть никак не может. Длинные ресницы дрожат, а губы приоткрываются из-за лёгкой заложенности носа после слёз. Чонсон, улыбнувшись напоследок, поднимается с пола и по привычке хватается за поясницу, ощущая слабость после детских подвижных игр в теле.

OneRepublic — Counting Stars

      Возвращается он на кухню, к Чонвону, намереваясь провести время вместе, пока позволяет обеденный сон мальчика. Заходит с улыбкой и усаживается напротив, подпирая подбородок рукой, — счастливый, довольный и будто бы уже даже не волнующийся.       — Как учёба?       — В норме, я уже всё переписал. Криво-косо, но для проверки наличия пойдёт. — Отодвигает закрытую тетрадь в сторону и опрокидывается на спинку стула, вытягивая руки наверх, — позвонки ожидаемо хрустят, вызывая вполне приятное ощущение от проделанной работы.       — Кушать хочешь?       — Не-а. Единственное, чего я хочу, так это такой же массаж головы, как ты делал Джэхёну, — с усмешкой; Вон зеркалит чужую позу, подпирая подбородок кулаком и не переставая ни на долю секунды улыбаться. Ему приятна компания Чонсона, как ни крути и куда ни посмотри.       — Тогда пошли на диван. На стуле неудобно, ты уже большой.       И Чонвон слушается, с радостью покидая надоевшую из-за конспекта кухню и плюхаясь на мягкий диван; разбросанные карандаши на нём забавно подпрыгивают, а после отодвигаются в сторону для удобства. Чонсон шагает следом, усаживается рядом, а после хлопает по собственным коленям, позволяя юноше сесть.       — Сломаешься.       — Клевета, я крепче, чем что-либо.       — Но у тебя болит поясница.       Чонсон ничего не отвечает, лишь мгновенно закатив глаза; руки он осторожно укладывает на юношеские бёдра, позволяя удобнее разместиться, а позже пальцами скользит по шее, забираясь в короткие волосы на затылке. Ответная реакция в виде улыбки не заставляет себя долго ждать. Вон поддаётся прикосновениям, прикрывая глаза, а после роняет голову на чужое плечо — так прикосновений больше. Носом он не нарочно щекочет чужую шею, поэтому Чонсон совсем немного отклоняется, но продолжает осторожно массировать кожу головы пальцами, дотрагиваясь и до тёплых ушей.       — Хочу быть котом, а не вот это вот всё.       — А разве ты не кот? — усмехается Пак; Чонвон в отместку прикусывает зубами золотистую кожу на шее, но рядом оставляет примирительный поцелуй, едва касаясь губами.       — Моя схожесть с ним не делает меня им, к сожалению.       — Не переживай, мы разберёмся. Джэ часто вредничает и плачет по этому поводу, но он привыкает. Медленно, но привыкает к тому, что ты рядом. Трудности адаптации, так сказать. — Чонвон поднимает голову и возвращается в прежнее положение — теперь сидит так, что оказывается на полголовы выше Пака, неизменно улыбающегося ему. — Он ко мне, кстати, тоже не сразу привык, пока на материнских руках был. Надо было видеть, сколько синяков на груди у меня было.       — Бедный, — немного смеётся Вон, цепляясь руками за плечи вновь и двигаясь чуть ближе, дабы сократить ненужное расстояние. Губами клюёт в щёку, а после сразу же касается чужих губ, отстраняясь так же быстро. Неловкости в поцелуях давно не существует, просто Ян привык к краткосрочным нежностям с собственной стороны. — А сейчас-то синяков нет?       И он цепляется пальцами за ворот футболки, заглядывая на обнажённые участки груди — она цела и невредима. Чонсон же хватает чужие руки и убирает их от вещи, осторожно шлёпая юношу по бедру.       — Да ладно тебе! Чего я там не видел?       Атмосфера мгновенно расцветает, а пессимистичные моменты изживают своё за считанные минуты. Чонвон больше не думает о детской истерике, прошедшей вчерашним вечером, и улыбается значительно ярче, чем было. Чонсон же, счастливый до невозможности (пусть и наигранно обиженный за баловство), тянет капюшон чужой толстовки на себя и целует чонвоновы губы, едва прикусывая их собственными.       Чувствует себя чёртовым подростком рядом с Яном, но ничего поделать не может. Он, как и подобает взрослому, держит дистанцию, когда требуется, не лезет лишний раз под толчком собственных чувств к юноше, но иногда крышу сносит — только потому, что как таковой влюблённости прежде не было, а желание защитить Вона от повадок собственного сына возрастает.

***

Islandis — Home

      — Давай-давай, спускайся, — торопит Чонсон, похлопывая сына по спине ладонями, уже объятыми перчатками. Сам же закрывает квартиру на ключ и, спрятав его в карман, спускается вслед за Джэхёном, неуклюже перешагивающим через ступеньку. Благо, живут они всего на третьем — ждать прихода лифта совсем не обязательно.       — Пап, я оставил рукавички, — вдруг останавливается Пак-младший и поворачивается к Чонсону — смотрит виновато, потому что и так задержал их прогулку. Теперь же они оба заставляют Чонвона, спустившегося раньше, ждать и, наверное, мёрзнуть.       — Я взял их, идём.       Тогда Сон поднимает сына, вскрикнувшего из-за такой резкости, на руки, пусть это вновь ему даётся с трудом, и спускается в разы быстрее, пересекая лестницу за считанные минуты. Позволив Джэхёну нажать на кнопку, чтобы открыть входную дверь, Чонсон ставит его на ноги и выпускает сына в первую очередь. Тот радостно бежит к полюбившейся детской площадке и охотно валится в сугроб по собственному желанию, смеясь с проделанной глупости.       — Дурашка, — реагирует себе под нос, а после прибегает к Джэхёну, пытающемуся собрать голыми руками воедино не очень липкий снег. Вместо снежка получается лишь снежная пыль, которая попадает на чонсоново пальто одним взмахом руки. — Ну что ж ты делаешь-то…       Отряхнув чужие ладони, Пак-старший присаживается на корточки, вынимает из кармана рукавицы и натягивает на нарочно растопыренные пальцы: Джэ дурачится, как только может, пребывая в явно хорошем настроении. И как только рукавицы красуются на руках, мальчик снова отворачивается к сугробу и пытается слепить ещё один снежок.       Позади слышится хруст снега, а по чонсоновым плечам хлопают чьи-то ладони — не то чтобы это сюрприз, но Чонсон пугается и чутка вздрагивает, оборачиваясь на Вона, внезапно подошедшего к нему.       — Ты всегда так забавно пугаешься, — смеётся младший, едва задевая губами замёрзшую щёку — пытается поцеловать, но выходит смазано. В ответ Сон лишь усмехается, отказываясь комментировать собственную реакцию, а после снова получает снегом по пальто и мальчишеский смех в придачу.       — Пап, давай уже играть! — Джэ указывает на снег, мол, и ты лепи снежки, и смотрит на Чонвона, отлипающего от старшего сразу же. Смотрит на него всего пару секунд, а после снова указывает ладонью на сугроб, веля уже Яну вливаться в их игру, где, конечно, каждый сам за себя.       Чонвон удивляется такому предложению, но хорошенько натягивает перчатки на пальцы и принимается лепить снежок, наклоняясь к сугробу ближе. В бёдра прилетает болючий комок, адресантом которого наверняка является Чонсон, умудрившийся даже спрятаться за основание горки, чтобы не получить ничего в ответ. Однако и ему достаётся, но уже от Джэхёна, счастливого до безумия.       Прицелившись, Вон кидает снежок куда-то в чонсоново плечо и довольствуется не только появившейся улыбкой на его лице, но и забавно нахмуренными бровями, в удивлении ползущими по лбу.       — Эй! Двое против одного — нечестно! — выкрикивает Пак-старший, снова прячась за горкой и надеясь на снисходительность со стороны любимых и родных ему людей. Не то чтобы его надежды оправдываются.       — Но ты сильный! — отвечает Джэхён, подбежав к Чонвону. Юноша не совсем понимает этот жест, но когда видит движение ладонью, присаживается на корточки и смотрит в ответ на мальчика. Будто забыв, зачем подозвал Яна, Джэ в манере отца ему улыбается и тычет пальцем на горку, как бы приказывая действовать. Рукамиводитель из него неплохой.       Впрочем, так и продолжается снежная битва: Чонвон, умудрившись стать союзником мальчика, охотно ему помогает и не пытается встать на сторону возлюбленного, хотя тому точно требуется помощь. Уши у Чонсона красные из-за отсутствия шапки, а ещё с ноги на ногу переминается, наверняка имея при себе и замёрзшие ноги. Джэхён не молчит — сразу говорит о том, что варежки, покрытые толстым слоем снега, промокли, а руки начинают мёрзнуть. Поэтому они дружно забегают домой, не решаясь оставаться ещё на несколько минут, — Чонсон же получает в спину последний снежок от Яна, явно нарвавшегося на безобидные, но всё ещё наказания.       В квартиру они заваливаются сплошной мужской гурьбой, стягивая друг с друга все заснеженные вещи и помогая освободиться от холодных оков. Джэхён тащит из ванной тазик, складывая свои шапку и рукавицы, а после забирает шарфы у Вона и папы, так же уваливая всё в одну ёмкость.       — Останешься у нас на ночь? Боюсь, за пару часов не высохнет ничего, — тихонько говорит Сон, стягивая с себя пальто и вздрагивая из-за смены температуры. Младший кивает ему в ответ. Приятное чувство тепла вызывает на лице Пака улыбку — присутствие Чонвона подкрепляет эту улыбку, больше адресованную, конечно, пришедшему Джэ, желающему забрать остатки снежных вещей. — Джэхён-а, хочешь принять ванну? Заодно погреешь ноги.       — Хочу! — И он моментально бежит в небольшую комнатку, стягивая с себя влажную футболку и кидая её на корзину для белья (приучен к тому, что мокрые вещи туда класть не следует). Дверь за собой закрывает: в доме гости и не положено раздеваться перед ними.       Чонсон, сняв с себя весь верх, идёт за сыном и быстро запрыгивает в комнату под возмущённые крики Джэ (конечно, Ян на него и не смотрит, восседая на скамейке и пытаясь согреть ступни холодными руками). Набирает ему воду, добавляет приятно пахнущую пену и ждёт, когда можно будет закрыть кран.       Вон же, поправив свитер на плечах и осознав занятость ванной, уходит на кухню и пристраивается возле раковины. И у него возникает чувство дежавю с предыдущих дней, пока он греет руки под горячеватой водой и просто смотрит в стену, взглядом ковыряя воображаемую дыру. Перебирает пальцы, пытаясь ускорить процесс и уменьшить траты воды, что, увы, неизбежно.       Через пару мгновений он чувствует чужое дыхание на своей шее, открытой широким воротом свитера, и улыбается в пустоту: Чонсон его видеть попросту не может.       — Сильно замёрз?       — Не-а, всё хорошо, — отвечает Ян, после чего вскрикивает из-за ледяных рук, скользнувших под свитер, прямо на оголённый живот. — Холодно, дурак! Хён, убери руки!       — Но мне же нужно погреться. — Прижимается ближе и укладывает подбородок на чонвоново плечо, но отпор получает значительный, потому что (сам понимает) ощущения не из приятных. Однако, руки не убирает даже после слабых ударов.       Чонвон выключает воду и, ослабив хватку на талии, поворачивается к старшему, а после хватается горячими ладонями за острые щёки, как-то хитро прищурившись.       — Знал бы ты, как я тебя люблю, заплакал бы. — И клюёт в прохладный кончик носа губами, съёжившись от всё тех же ледяных прикосновений, но уже к спине.