Химия смерти, химия жизни

Дмитрий Сеченов закончил свой путь-инспекцию наземной части Предприятия в комплексе «Нептун». Этого места сбой почти не коснулся… но здесь директор остановился не поэтому. Здесь, в Академии Последствий, была вотчина Привалова и Лебедева, но обоих нынче не было на рабочих местах. Один – пациентом в наспех восстановленной больнице (значительная часть «Павлова» все еще нуждалась в дезактивации разлетевшихся по вентиляции спор Побега), другой – по срочным делам в «Менделееве». У обоих – свои проблемы. И ладно: ни один не одобрил бы его возвращение сюда. А ноги привели его сами. Иначе, рационально, он объяснить не мог. Но… как никогда сильно хотелось сделать то, что он сделал: сесть в углу, на привычное место покаяния, и смуро уставиться на принесенную с собой бутылку коньяка. Пить… он не уверен, собирался ли. Но был готов к тому, что без этого… ну, не справится. То, что он считал отголоском своего лучшего друга, оказалось вовсе не им. То, чему он так простодушно доверил майора Нечаева, чуть не погубило и Сергея, и его самого. То, что считал доказательством, что смерть все-таки можно перехитрить… оказалось злой насмешкой. И над собой посмеялся он сам. – Видел бы ты, Харитон, что я наделал, – промолвил Сеченов. – Ты бы сам, наверное, предпочел меня прибить. На миг это показалось отличной идеей, но взгляд зацепился за пустые руки. К отсутствию перчатки на левой он еще не привык. К мысли, что обманулся и был даже рад этому – тоже. Чувствовать себя проигравшим… Нет. Нет, не может всё так кончиться! – Мне нужна помощь, – прошелестел он, глядя на свои раскрытые ладони. – Только я больше не знаю, кому я могу доверять. В тот вечер бутылка все-таки опустела на треть, только назад Дмитрий ее не понес: оставил на том месте, где сидел. Но из АПО он направился не домой: на работу. Честно говоря, хотелось там заночевать, и даже не от объемов свалившейся на голову работы (как будто до того ее было недостаточно). Идти к себе мимо знакомой квартиры… не сегодня. В другой раз. Хотя бы завтра. В почте, пролистывая без особого интереса скопившиеся научные отчеты, он зацепился взглядом за цепочку писем с темой «Химия смерти». Последнее обновление пришло в день сбоя. Конечно, он не успел еще посмотреть. Он потянулся за списком погибших. Пролистал, нашел по фамилии, сравнил с именем в заголовке. Увы. Но, может, она успела закончить начатое? Может… Придвинувшись поближе, положив рядом планшет с бумагой и химический карандаш, директор едва не погибшего Предприятия 3826 потратил свою последнюю ночь перед запуском «Коллектива 2.0» на изучение документов, расчеты и планирование. Не для «Коллектива»: с ним всё давно было готово.

***

Медицинская капсула, по воле судьбы ставшая бальзамической, могла работать и как реанимационная, полностью оборудованная всеми системами жизнеобеспечения. Впрочем, от приступа клаустрофобии при взгляде на «стеклянный гроб» данное знание не избавляло. А уж то, что тела внутри них буквально плавали в стазис-полимере, так и вовсе навевало слишком странные ассоциации. Дмитрий остановился над капсулой, прижимая к груди свои записи. В другой руке он нес чемоданчик-холодильник. Набор отдаленно напоминал таковой у врача «Скорой помощи»: ампулы с нейромедиаторами, флаконы физраствора, кровезаменителей и самое главное – образец крови. На случай чрезвычайной ситуации (а на Предприятии они, увы, не были редкостью) все сотрудники сдавали в банк крови как минимум одну порцию, на одно переливание. Некоторые занимались донорством на постоянной основе. Судьба оказалась благосклонна: спустя два с лишним года, да еще учитывая повышенный расход в пользу раненых, в банке удалось отыскать кровь Харитона. В своих выкладках автор «Химии смерти» имел в виду немного иное, но живых известных Сеченову родственников у Захарова не было. Оставалось надеяться, что сработает и так. В конце концов, что лучше имитирует химический прижизненный состав внутренней среды организма, чем собственная кровь? Он держал в уме, что попытка воскрешения тела – только первый шаг. Когда удастся обратить вспять процессы распада тканей, нужно будет «перезапустить» нервную систему. Причем таким образом, чтобы Харитон помнил себя. Только в этом случае можно будет считать воскрешение удавшимся. Но как? С помощью чего? Если идея с нейромедиаторами не сработает, то… На ум пока приходил только образец нейрополимера, обитавшего в перчатке у майора Нечаева. Вот только эта идея упорно казалась просто отвратительной. Не только из-за всего случившегося. Еще и потому, что именно этот нейрополимер столько времени сдерживал попытки настоящего воскрешения. Сеченов мог сделать всё раньше. Как много тогда пошло бы иначе? Будь рядом Харитон, могло не быть сбоя. Будь он рядом в дни, когда агентов привезли из Болгарии, – возможно, в «морге» сегодня не стояло бы ни одной занятой капсулы. Возможно… А может, было бы только хуже. Какая разница? Может, Лебедев и знает, как было бы тогда, но спрашивать Дмитрий себе запрещал. Ничего хорошего это не принесет, только вынудит раскиснуть и растерять решимость. Он поставил чемоданчик на стул и отщелкнул зажимы. Крышка отошла в сторону. Здесь он снова становился врачом, а не бессильным перед утратой человеком. Мельком – да и то для ощущения уверенности, не более – заглядывая в вызубренную наизусть схему, Дмитрий методично обламывал верхушки ампул и переносил содержимое в склянку с физраствором. Содержимое ее оставалось прозрачным, но мало-помалу начало играть на свету, будто вода вдруг приобрела свойства масла. Отставив подготовленный препарат, он достал из чемоданчика шесть флаконов перфторана и защелкнул их на положенные места в боковой стенке капсулы. С резким выдохом, осознавая: пути назад не будет, и эта попытка – единственная, с несколько даже избыточным усилием он отжал шипованную пластину. С глухим звуком механизм пробил в крышке каждого флакона по два отверстия; одно – для притока воздуха, во втором игла осталась внутри. Половина объема уйдет впустую: свяжет и выведет из сосудов полимерный состав, который и держит тело на лезвии бритвы между жизнью и необратимым распадом тканей. Потом… потом, когда останется только кровь, можно будет продолжать. Борясь с желанием закурить прямо в «морге», Сеченов выпрямился, сложил руки на груди и стал ждать.

***

– Давно не слышал здесь шум холодильника, – бормотал Сеченов, сам не замечая, что говорит вслух. Последние часов десять он провел в эйфорическом мареве, едва осознавая реальность за пределами Академии Последствий. Не интересовал его ни «Коллектив», ни внезапная потеря связи с Лебедевым, ни исчезновение Сергея. Не маленькие, не пропадут. Он ни на шаг не отходил от капсулы, где монотонно, как в глубокой коме, дышал (через маску, но сам!) когда-то покойный профессор Захаров. Капсула гудела из-за работы охлаждения и нагнетания воздуха: в режиме консервации она потребляла едва ли не втрое меньше энергии и на пике нагрузки шумом напоминала… обычный холодильник. Разве что не тряслась. Что-то шло не так. Порции коктейля из сверхдозы нейромедиаторов и АТФ хватило, чтобы вынудить глубинные структуры «проснуться», от чего пациент – чтобы не терять концентрацию, Сеченов мысленно звал его только так, – мог дышать сам, но что-то мешало перебросить активность на кору и подкорку. Вариант, что их просто больше не существует – учитывая, сколько усилий и влитых в центральную вену лекарств и непрема ушло в часы бесполезной первой реанимации, – Дмитрий рассматривать отказывался. Больше походило на то, что мозг спит и не помнит, как проснуться. Здесь бы, конечно, пригодились знания самого Харитона – специалиста по нейробиологии. Он бы смог подсказать, содержимое каких ампул нужно соединить на основе очередного флакона физраствора, чтобы привести в чувство восходящие активирующие пути. Сеченов боялся ошибиться, сочиняя очередной состав сам, на глазок. Естественно, в базовой нейрофизиологии ученик Бехтерева разбирался сносно и без помощи друга, но здесь и сейчас требовалось куда больше, чем общие знания о работе нервной системы. Значит, нужно то, с чем он точно справится. Нужна нейросеть на полимерной основе. Хотя бы совсем маленькая. Образец, по которому нейроны «вспомнят», как распространяется электрическая волна, заряжая по цепочке все новые и новые связи. Полимерное обучение, считай, но на самом базовом, физиологическом уровне. ХРАЗа под рукой больше нет, но Дмитрий и не стал бы его использовать: позволять этой дряни хотя бы касаться настоящего Захарова было выше его сил. Остается другая нейросеть. Потребуется, конечно, некоторое время, чтобы сделать небольшую копию, но это время как раз нужно телу пациента, чтобы восстановиться. Прийти в себя в чем-то вроде тюрьмы разума, в непослушном мешке – не лучшая участь. Особенно, учитывая, что кратковременная память, заключенная в сиюминутных нервных импульсах, утрачена, и Харитон, скорее всего, никогда не вспомнит, что с ним было в последние несколько часов… или даже дней… до смерти.

***

Сеченов ждал его пробуждения каждую минуту, но в нужный момент, как назло, отошел выбросить горсть измочаленных в нервном ожидании бумажек. А когда вернулся – Харитон уже сорвал маску с лица и, судя по глухому шуму, пытался найти способ выбраться из тесной камеры. За секунду до того, как Дмитрий, бормоча под нос бессмысленные извинения, отщелкнул замки, он поймал на себе перепуганный, ошеломленный взгляд. Харитон ухватился за края вскрытой капсулы, подтянулся и сел. Его заметно потряхивало. Сеченов протянул к нему руку, намереваясь коснуться плеча в успокаивающем жесте, и заметил, что собственные пальцы ходят ходуном. – Что с тобой? – сипло спросил Харитон. Откашлялся, коснулся горла, поморгал, будто смахивал пелену: – Ты будто призрак увидел. Сеченов шагнул еще вперед, вцепился ему в плечи и почувствовал, как бесконтрольно лицо кривится в гримасе. По щекам побежали слезы, которые он не мог сдержать. – Ну-ну, Дима, – Харитон дотронулся до его сгорбленной спины. – Успокойся, это просто я. Объясни, что произошло. Где я? Тот только потряс головой, пытаясь изобразить отрицание. Говорить он не мог. Казалось, вот-вот еще и ноги откажут, подкосятся от внезапной слабости, и он упадет. Только теплые плечи под его ладонями подтверждали реальность происходящего. Это не сон, да и для галлюцинации слишком стабильно и детально. Харитон жив. Вздохнув, Харитон позволил ему поплакать еще с минуту, а затем настойчиво убрал от себя его руки и попытался выбраться из капсулы, попутно с любопытством оглядываясь по сторонам. – Какой сейчас год, Харитон? – спросил Дмитрий совсем не то, что хотел. Он промокнул глаза и щеки носовым платком, смял его, весь влажный и теперь бесполезный, и сцепил руки в замок. – Проверяешь? – Харитон взглянул на него, усмехнулся, и Сеченов невольно ответил тем же. Как же он по этому, оказывается, скучал. – Пятьдесят второй. Число… М-м-м, нет. Дату не назову, в голове всё вверх дном. Похоже, я потерял из памяти несколько последних дней. Что за холодильниками ты обзавелся? – он увидел поодаль еще одну капсулу и, пошатываясь, встал обеими ногами на пол. Хотя и одетый в больничную пижаму (с момента, как в бальзамирующем полимере отпала необходимость), он был, естественно, босой. Пол наверняка был холодным. Харитон слегка поморщился и переступил с ноги на ногу, тут же присел, чтобы не упасть с высоты своего роста, и с интересом осмотрел капсулу вблизи, даже потрогал: – Интересно. Реанимация в миниатюре? Перевозная? Дай угадаю. Несчастный случай в лаборатории. Дмитрий сдержал дрожь в плечах. Знакомый прямой взгляд Захарова создавал иллюзию того, что друг уже знает обо всем. И кто из них кого проверяет? Нет, конечно, это невозможно… как невозможно и воскрешение мертвого человека. Еще только предстоит убедиться, что Харитон остался прежним. Если уж черепно-мозговая травма до неузнаваемости изменила майора Нечаева, то смерть… смерть могла изменить еще больше. ХРАЗ – тому доказательство. Но, вспомнив, что от него ждут ответа, Сеченов кивнул: – Верно. – Всё цело, но голова болит… Я чем-то отравился? Угарным газом. В пожаре. – Опять в точку. – Я здесь давно? Сеченов замялся перед ответом. Правда вынудит рассказать и всё остальное, включая существование нейросети, случайно созданной «Восходом». А к этому не готовы они оба. Пока что. – Нет, не очень. Сейчас мы в «Нептуне». Тебе потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя и вернуться к своим обязанностям. Отдыхай. Я скоро вернусь. И он немедленно покинул помещение – хотя больше всего это напоминало побег.

***

В следующий раз Дмитрий вернулся в «морг», едва помня о том, что там – на одного спящего меньше. В ушах все еще звучали обрывки разговора с Сергеем. В очередной раз не рассказать ему о жене ему было не просто нельзя – опасно. Но даже так Сеченов не позволил себе выложить всю правду. «На данный момент твою жену не вернуть». Всё действительно не так просто. Дмитрий остановился около Катерины. Накатило чувство уже виденного, как в дурном повторяющемся сне. Он снова ничего не мог сделать. Одна задача разрешилась, как будто даже успешно, но новая – на порядок сложнее. Харитона он нашел в «диспетчерской». В закутке рядом с «моргом» был оборудован своего рода наблюдательный пост. Из обстановки – стол, стул и «Груша», физически отрезанная от локальной сети: считай, просто печатная машинка. Здесь Сеченов вел записи наблюдений на протяжении всех минувших месяцев – до воскрешения Харитона. Оставляя его одного, Дмитрий предусмотрительно унес все записи с собой. Но запирать дверь сюда не стал, равно как и блокировать доступ к системе: да, трусливо, но через верное системное время Харитон сможет составить часть мозаики сам. И спокойно, без лишних эмоций, уложить всё в голове. Останется только осторожно заполнить его пробелы. Услышав шаги, Харитон выпрямил спину, вскинул голову и смерил Сеченова задумчивым, слегка отрешенным взглядом. Перед ним на столе лежали исписанная бумага и химический карандаш. «Груша» не светилась. Ему передали пару комплектов одежды из дома, вернули очки, и он выглядел как обычно. Как всегда. Не хватало лишь халата, чтобы полностью погрузиться в иллюзию безоблачного прошлого. До всего. В ровно такой же иллюзии Харитон пребывал не так уж долго – и, похоже, он как раз хотел знать правду. Так всегда бывает с людьми: хочется знать наверняка, что именно ты хотел бы стереть из памяти. Часом раньше Сергей изъявил ровно такое же желание. – Как дела? Как самочувствие? – заговорил Сеченов первым. – Я в порядке, чувствую себя нормально. Мне пора возвращаться к работе. – То, что ты увидишь снаружи, может не оправдать твоих ожиданий. Видишь ли, у нас на днях произошел системный сбой. Многое изменилось. – Интересное объяснение. – Это правда. – Вся правда? – Что ты выяснил? – Старый добрый Дима обожает играть с людьми в демагогию. И все равно серый кардинал, по многочисленным слухам, – это я, – Харитон скрестил руки на груди. Немыслимым образом он сидя казался на одном уровне со стоящим Дмитрием. Как равные, как и всегда: – Хорошо. Я начну. Мои воспоминания обрываются в ноябре пятьдесят второго. Сейчас июнь пятьдесят пятого. Это слишком долго, чтобы объяснить недомоганием. Всё было серьёзнее? – Ты был мертв. Почти три года. Я искал способ тебя воскресить. – С ума сошел? Почему не похоронить? – Харитон, поджав губы, шумно выдохнул носом: – И я там был не один! Что ты устроил? Сколько раз ты сюда приходил, пока это не придумал? Если не скажешь ты, мне скажет Леша Лебедев. – Я приходил. Какая разница, сколько раз? – Дай тебе волю, ты никого больше не отпустишь. Все люди на свете ради тебя перестанут умирать. – Отличный план, – скромно согласился Сеченов. Они немного помолчали, глядя друг на друга. – Ты закончил «Коллектив»? – Да. – Хорошо. Поздравляю. – Спасибо. – Я должен к нему присоединиться. – Нет, не сейчас. Тебе еще слишком рано. Ты еще не восстановился. Харитон прищурился: – Допустим. Так когда? – С ним… не всё в порядке. Извини, но сейчас я не могу тебе позволить такой риск. – Неужели у тебя есть еще кто-то, кто может помочь с его наладкой? – Есть, конечно. Харитон промолчал, но на лице разве что печатными буквами не было написано: «Неубедительно, Дима». Разговор свернул на слишком скользкую дорожку, и Дмитрий засобирался на выход: – Если это всё, то мне пора. – Еще вопрос. Что случилось с Блесной? Дай мне ее историю болезни. Если уж я временный заложник Академии Последствий, то хочу, по крайней мере, куда-то применять свои знания, а то от безделья скоро лягу обратно и прикроюсь крышкой. Такую шутку Харитон отпустил явно намеренно, но и его обиду легко можно было понять. Просто… просто он ведь так и не понимал, о чем просит. Одно неразрывно связано с другим, и, получив историю Екатерины Нечаевой, а значит – и ее мужа, он без особого труда разберется со всем происходящим. Нельзя. Нельзя до тех пор, пока ХРАЗ и его массив может представлять угрозу. – Харитон. Пожалуйста… – Дима. Дима, послушай меня. Когда-то мы работали вместе. Зачем я тебе нужен, если сижу здесь, как будто ты решил спрятать меня от всех, и не могу быть хоть чем-то полезен? Мой гроб просто стал чуть-чуть побольше. Ты ради этого потратил три года впустую? Подумай над этим. – Он отвел взгляд, демонстративно активировал «Грушу», и холодный синеватый свет залил его окаменевшее строгое лицо.

***

Разумеется, Дима что-то от него скрывал. Что-то огромное и неприятное. И это незнание здорово раздражало. Даже злило. Что такого могло произойти, что на фоне этого меркнут даже занятия некромантией на бюджетные средства Предприятия 3826? Ответа не было. Пока что. Здесь, в своем небольшом вынужденном обиталище, Харитон мог заниматься не так уж и многим: читать фонд научной и художественной литературы Предприятия в памяти «Груши», включая газетные подшивки, изучать в динамике показания капсулы, в которой спала вечным сном очередная сеченовская «мертвая царевна», да пытаться настроить радиоприемник так, чтобы поймать хоть что-то сквозь глушилки. Поначалу казалось, что всё бесполезно и Дима предусмотрел любые лазейки. Чуть позже… Радио ему так и не поддалось, но газеты и монографии стали наводить на определенные мысли. Нет, разумеется, ничего напрямую указывающего на дела снаружи найти он не мог. Например, газеты издавались для рядовых сотрудников и содержали в основном то, что не требовало секретности – в пределах Предприятия, конечно. Трудовые будни – в самом светлом и советском понимании этого термина. Но некоторые новости были… как верхушка айсберга в мутной воде. Следствие без причины. Например, упоминание отряда службы безопасности Предприятия – то есть, «Аргентума», – с указанием численности отряда на два меньше, чем он помнил. Блесна здесь. Значит, второй недостающий – наверняка Плутоний. Тоже погиб? Или, раз не содержится в личном сеченовском склепе, все-таки сумел выжить? Где он тогда? При Диме? Но тот всегда заходил один, хотя не похоже, чтобы Нечаев смог бы так долго находиться вдали от обожаемой супруги. Затем в списке литературы одной из монографий Харитон нашел ссылку на свою статью. Статью, о которой категорически ничего не помнил. Он, естественно, мог забыть момент публикации, но не написание… Статья пишется куда дольше пары выпавших из его памяти недель. Оставалась, конечно, небольшая вероятность того, что еще не написанную статью автор получил из базы Академии Последствий. Но доступ в нее имели единицы. Многие сотни сотрудников даже не знали, что она вообще существует. Кто же мог назваться его именем и, главное, для чего? Конечно, не Дима. Конечно, не кто-то из когорты и даже не из его отдела. Это, в конце концов, просто бессмысленно: пролистывая подшивки, Харитон наткнулся на крошечный некролог имени себя. Вернее, на сообщение о несчастном случае и пропаже академика Харитона Захарова без вести после пожара в одной из лабораторий «Павлова». Формально это не признание погибшим, хотя по факту именно оно и есть – и теперь ясно, для чего Дима сделал именно так. Кто тогда? По крайней мере, одна загадка стала ближе к разрешению, когда Дима пришел в свой «морг» в сопровождении здоровенного солдата со смутно знакомым, но непривычно суровым лицом. Присмотревшись, Харитон опознал: Сергей Нечаев. Что-то в его внешности неуловимо поменялось, да и, несмотря на сильно отросшую щетину, выглядел он младше, чем помнилось Харитону. Как будто с лица просто исчезло большинство возрастных морщинок. Насколько он, конечно, мог судить. Лично почти не общался. Знаком Харитон с ним был по причине того, что раньше входил в группу, курирующую деятельность «Аргентума». Ну и еще потому, что даже его не миновала занимательная история служебного романа между Плутонием и Блесной. Сеченов и Нечаев направлялись в его сторону – точнее, к единственной занятой капсуле. Приблизившись, хмурый военный ему кивнул и протянул ладонь для рукопожатия: – Майор Нечаев. Вы за ней присматриваете? – Можно сказать и так. Профессор Харитон Захаров, академик. Я вас знаю, как и ваш бывший отряд, но вы меня можете и не помнить. Поздравляю с повышением. Майор резко поменялся в лице. Побледнел, потом пошел пятнами. Плечи чуть поднялись, как у разрастающегося в объеме, готовящегося напасть животного. Харитон понял, что сейчас его будут бить. Правда, не вполне понятно, за что. Он быстро перевел взгляд Нечаеву за плечо, на Диму, но тот только покачал головой, потирая тремя пальцами лоб. Он казался… растерянным и даже отчасти виноватым. – Помню! Еще как тебя помню, сволочь предательская! – выкрикнул Нечаев. – Я вас не предавал. На самом деле, в последний раз мы встречались три года назад… отпустите мою руку, – Харитон поморщился, пытаясь освободить пальцы из железной хватки. – Под дурачка косишь, мразь полимерная, а, ХРАЗ? – ХРАЗ? Это что-то вроде «хрень» или другое оскорбление? Раньше вы были более изобретательны. В последнюю нашу встречу вы, м-м-м… шутили что-то по поводу пищеварения у Змея Горыныча. Майор Нечаев застыл с приоткрытым ртом. Похоже, сам того не зная, Харитон сумел его озадачить. – Дима, к тебе есть вопросы, и сегодня ты без ответов на них не уйдешь, – Харитон, пользуясь паузой, снова взглянул на друга. – Я нашел ссылки на научные статьи, которые я не писал. Это сделал тот же человек, который выдавал себя твоему майору за меня, так? – Это был не человек. – А кто? – Полимерная жижа в моей боевой перчатке. Дмитрий Сергеевич сам мне ее дал и сказал беречь. А я выкинул этого злобного гада в помойку, – чуть спокойнее, но все еще близкий к впадению в боевое бешенство, выдохнул Нечаев и, наконец, разжал руку. Харитон тут же обхватил ноющие пальцы другой рукой. – Он называл себя Харитоном Радеоновичем Захаровым, но превращенным в соплю. Но теперь я уже ничего не понимаю. Дмитрий Сергеевич, вам придется всё объяснить. Сейчас. – Я с этим согласен. – Я сожалею. Приводить тебя сюда так рано было ошибкой, Сережа, – вздохнул Дима, талантливо изображая раскаяние. Нечаев наверняка поверил. – Не понимаю, чего я хотел этим добиться. Но вы оба правы. Придется рассказать вам и всё остальное. Только сначала подойди поближе и убедись, что Катя действительно находится здесь. А Харитон, настоящий Харитон, который стоит перед тобой, – ключ к ее возвращению.

***

Неприятный инцидент с Нечаевым, в конечном итоге, обернулся положительной стороной: после беседы Дима наконец-то отвел Харитона в «Челомей». Один раз пришлось переночевать в квартире друга, но к следующему вечеру все документы были восстановлены, и профессор Харитон Захаров, некогда «пропавший без вести», официально возвратился на работу и в свою квартиру. Ну, как – «переночевать»... В отместку за умалчивание, вранье, несанкционированную некромантию и дружбу со злобным ИИ Захаров ворчал, лежа на диване в гостиной, всю ночь. На любые просьбы прекратить, доносящиеся из соседней комнаты, он возражал, что за три года достаточно выспался и может себе позволить. В долгу Дима не остался. В первый рабочий день он прислал к Харитону майора Нечаева с запиской. В ней говорилось, что майор поступает под его медицинское наблюдение в связи с наличием «Восхода» в голове, а значит, теперь все сложности с потяжелевшим характером Нечаева – его забота. – А что там за шутка была? – спросил Нечаев, разбавляя несколько напряженную тишину, пока Захаров разбирался с непривычной обстановкой и завалами на вновь обретенном рабочем месте. Здесь многое напоминало о Филатовой, которая вступила в сговор с полимерным ИИ, и которую все же было немного жаль. Ценная была сотрудница, да и лишний нормальный нейрохирург в отделе – всегда хорошо. – Какая? – рассеянно спросил Харитон. – Про Горыныча. А то я дальше двух последних лет вообще ничего не помню. – А! Вам было любопытно, нет ли у Горыныча проблем с походами в туалет. Ест он в три горла, а прямая кишка у него одна. – Так и что? Есть проблемы или нет? – Учитывая, что это была бы рептилия, у них, как и у птиц, нет способности потерпеть. Следовательно, проблемы будут в первую очередь у тех, кто живет в деревнях, над которыми он пролетает. Нечаев пару секунд недоверчиво на него поглядел, а затем прыснул и захохотал: – Во даете! Я смотрю, вы разбираетесь! Горыныча где-то в подвалах выращиваете? – Сначала надо с избушками на курьих ножках разобраться. – Тут согласен. – Нечаев взял паузу, чтобы отдышаться, и опять посерьезнел: – Знаете, вы с ним похожи. Правда. В смысле, с этим ХРАЗом. Я не имею в виду, что он… в смысле, что вы тоже что-то против Сеченова задумали. Но я буду за вами присматривать, так и знайте. Не просто так Дмитрий Сергеевич отправил меня к вам. – Я понял. Хотел бы с ним пообщаться. С этим ХРАЗом. – Тьфу! Это вам зачем? – Исследовательский интерес. Вас он обманул, потому что знал вас лучше, чем вы его. Со мной у него так не выйдет. – Ага. А вот если так, гипотетически… Если бы вы задумали пойти против Сеченова, что вы делали сейчас? – Попытался бы внедриться в «Коллектив», как можно ближе к Сеченову. Да, спасибо за напоминание. Мне нужно сделать прививку. А по поводу вашей полимеризации… я смогу настроить ваш имплант таким образом, чтобы объектом влияния нашего общего знакомого не стали снова вы сами. Но вам придется мне довериться. Дима уже доверился, и на этот раз он, похоже, знает, что делает. Нужно только ваше согласие. – Я… – Подчеркиваю, я ничего не стану с вами делать против вашей воли. Я не тот, кого вы так боитесь, и никогда им не был. Но в случае, если вы откажетесь, объяснять Сеченову свои мотивы будете сами.

***

Как бы Дима ни пытался обосновать свое (бестолковое) беспокойство, с интеграцией Захарова в «Коллектив» любая работа пошла быстрее. В том числе, и с настройкой «Восхода»: теперь для контроля изменений в реальном времени достаточно было воспользоваться «Мыслью». Инструментарий требовал полимеризации оператора, и с этим уж точно было невозможно поспорить. Дима в конце концов смирился (было бы с чем, конечно) и выдал Харитону заждавшийся его гамма-коннектор. – Не соврал этот, значит, – отметил Нечаев, обратив внимание на обновку на запястье. Естественно, майор не мог не упоминать свою недавнюю психотравму. Можно понять: во-первых, для бывалого разведчика это было просто унизительно, а во-вторых, с такими повреждениями мозг склонен к патологической циркуляции мыслительных процессов. И тут либо неделями слушать одни и те же причитания про ХРАЗа, либо разбавлять рабочий процесс собственными историями. – Полагаю, полимерный слепок скопировал всё, что я знал и помнил на тот момент, а коннекторы с приоритетным доступом мы начали разрабатывать еще на момент запуска первой версии «Коллектива». Дима падок на все яркое и блестящее, как сорока. И сам такой же. – И что, вы правда никогда не хотели занять его место? Харитон снисходительно улыбнулся: – Сергей Алексеевич, а почему у подавляющего большинства членов когорты есть именные комплексы на территории Предприятия, но только не у меня? Вариант, что меня ценили меньше всех, отпадает, как вы понимаете сами. Меня из могилы на работу вернули, как видите. – Хотите сказать, вы сами отказались? – Точно. И он меня послушал. Я получил то, что хотел, возможность заниматься наукой. Считайте, что за нас обоих. Диме пришлось занять место руководителя. В этом свои преимущества, но на научную работу времени уже не остается. – То есть, если я вам притащу в банке эту соплю, вы в сговор не вступите, я правильно понимаю? – Вы обещаете? – У меня с ним личные счеты. Дмитрий Сергеевич отмашку даст – где угодно его найду. – Ну вот, всё не так, – покачал головой Харитон, как можно выразительнее демонстрируя досаду: – Дима наступит на те же грабли. Ему нельзя позволять с этим общаться. Разве что, в моем присутствии. Договорились? – Договорились. Я вас извещу. Лучше бы ему залечь на дно, иначе недолго ему осталось. – К слову… Вы никогда не думали, почему тоже запали на яркое и блестящее, товарищ майор? – Почему же? Слишком много общался с Сеченовым? Харитон одобрительно хмыкнул. – Точно.

***

Периодически Харитон возвращался мыслями к ХРАЗу. Состоя в «Коллективе», имея возможность в любой момент, условно говоря, взглянуть чужими глазами на происходящее здесь и сейчас, он всё больше утверждался в мысли, что группировка диссидентов собралась бы в любом случае, с недружественным полимером или без него. Таково уж общество, что полностью освободить его от пороков невозможно ни при каких условиях. Всегда будет существовать некий процент психопатов, наркоманов, убийц и подобных маргинальных личностей. Другой вопрос, что им не следует позволять сбиваться в стаи: это провоцирует неплохих, но ведомых, колеблющихся граждан последовать дурному примеру, который куда заразительнее хорошего. Видимо, ХРАЗ рассуждал так же, но пришел к иным выводам. Интересно, с чем связаны такие перемены в образе мышления? Неужели только в выпадении биохимии из процесса формирования электрических импульсов? Придет время, и опытным путем он разберется с этим. А пока где-то там, далеко, люди Сеченова занимались попытками добраться до неуловимой – и, по сути, неистребимой идеи маргинальной оппозиции, – здесь и сейчас Харитон, потребовав историю болезни Катерины, размышлял над ее воскрешением. Тут было труднее, чем с ним самим. Дима сохранил разделившийся надвое разум в близняшках-балеринах, но не учел, что мозг ребенка, каким, по сути, стал ее мозг, сможет правильно обучиться сложному только через простое. Мало вернуть ему балет – нужно снова научить его переставлять ноги в правильном порядке. В следующий раз Харитон принес с собой на работу целую коробку школьных прописей и раскрасок. Поначалу хотел реквизировать балерин в лабораторию, но нет: прежде нужно показать наглядно жизнеспособность своей теории. Спустя полчаса они с Димой молча наблюдали, как Правая старательно закрашивает карандашом усики клубники, а Левая с механическим упорством раз за разом выписывает на узкой строке букву «А». Причем каждая выбрала занятие самостоятельно; при попытке приказать им обменяться вся страница раскраски оказалась покрыта однообразными завитушками, а прописи пошли вкривь и вкось, как если бы человек пробовал писать вслепую, да еще и «нерабочей» рукой. – Как я и думал. Полушария сейчас работают отдельно друг от друга и могут справиться только с тем, что им понятно. Нужно заново обучить их взаимно компенсировать влияния, и тогда ты сможешь воскресить Блесну такой, какая она была. – Ты так говоришь, будто это было очевидно. – Это очевидно. Дима рассмеялся: – Вот именно по этому я скучал, Тоша. Ты ведь знаешь, как я ценю твой взгляд со стороны? – И стремление постоянно вернуть тебя с небес на землю. Я знаю. – Как там дела у Сергея? – Всё в порядке. Или ты ожидал, что твой «сынок» будет гоняться за мной по всему «Павлову»? – Конечно, нет! Но я рад, что всё закончилось благополучно. – Еще не закончилось. – Он взглянул на балерин-близняшек. – Дима, с ними нужно заниматься регулярно, как с маленькими детьми. – Сеченов на это слегка изменился в лице, но Харитон поначалу не придал этому особого значения: – Сам справишься или поменяемся? – Справлюсь. Есть кое-какой опыт. Значит, правильно заметил. – Откуда? – Сам же шутишь, что Сергей мне «сынок», – отшутился тот. – Тут другое, ты же понимаешь? – Конечно, понимаю. Потом тебе расскажу, всего понемногу. – Ты меня с ума сведешь! С каждым днем я узнаю о твоих похождениях что-то новое. Я однажды вернусь в «Нептун», лягу обратно в твой холодильник и закроюсь изнутри. Скажи честно. У тебя есть дети? – Не у меня. У нее и Сергея, – он взглянул на близняшек. – Долгая история. Я расскажу тебе позже. Так что, думаю, я справлюсь. Харитон покачал головой, давя в себе очередное язвительное: «Или уеду на Алтай, пчел разводить»: – Впредь я буду за тобой присматривать. Без меня ты творишь неизвестно что. Дима согласно кивнул. И наверняка он ожидал – и, возможно, даже надеялся, – это услышать.