Cavallino

нам с тобой одно сердце на двоих ты причина всех радостей моих не допою не допою некуда бежать только мы с тобой это не про жизнь это про любовь где бы ни был я найду тебя в следующей найду даже если день принесёт беду в душу мою в душу мою сердце распахну ты лови лови на рассвете сосны и соловьи крылья в небо Ночные снайперы, «Соловьи»

      Надежда. Это слово давно исчезло из его мыслей, но появилось сейчас, и его не получалось прогнать, хотя он пытался. Глупая надежда, потому что зимой он провёл на заводе возле новенькой SF-23 множество времени до и после презентации, не сумев никому объяснить, зачем торчит там допоздна, ведь досконально всё равно ничего не понимает в моторостроении, аэродинамике, узлах и прочем.       Тогда ничего не произошло – тот, кого он ждал, не появился, пропала вера в чудо, но огонёк надежды оставался, а потом начал угасать, пока не потух совсем.       Это невозможно контролировать, но небольшой, совсем крошечный сгусток надежды снова поселяется внутри, достигает сердца – на ярких и бешеных улицах Лас-Вегаса, где в пятницу и субботу он снимает почти по полсекунды чуть ли не в каждой сессии и каждой попытке. Поулы были в Остине и Сан-Паулу, но не надежда. Он хлопает машину по корпусу, как бы хваля. Он уже делал так – не с этой, а в прошлом году, когда был влюблён в тот, другой болид, который у него отобрали. Вернее, тот же самый – но если он начнёт рассказывать про воплощения, его отправят в сумасшедший дом раньше, чем он свихнётся сам, получив очередную восхитительную стратегию.       Кавалло. Каваллино. Он должен задержаться в гараже всеми правдами и неправдами, он готов объясняться любой абсурдностью, включая ту, что охраняет свою машину от Карлоса Сайнса-старшего, который придёт с кувалдой и расколотит её в красную пыль. А что, в твиттере примерно так и пишут – он ведь всё читает.       Но он точно не переживёт, если вновь зажёгшаяся надежда окажется ложной. Он не готов, он устал отчаиваться, его удивят разве что пришельцы, посадившие свой космический корабль на его болид посреди гонки, но сейчас – слишком личное, слишком светлое, слишком…       Он так соскучился.       Он переступает порог полутёмного гаража, буквально на секунду задумавшись про камеры ФИА – но их не ловили раньше, значит, не поймают сейчас. Машина укрыта красной шёлковой тканью – ненавистная машина, но здесь, но этой трассе, что-то изменилось, что-то проснулось. Он считает этапы и дни, когда расстанется с ней и получит новую, но всегда помнит о том, кто не мог исчезнуть навсегда. Он садится на колени рядом, прикрывает глаза, не произносит ни звука. Только думает.       «Каваллино. Хотя бы отзовись, если ты здесь. Не могу без тебя».       Сгусток света внутри разрастается, мерцает. Становится очень жарко, потом очень холодно. Он распахивает глаза, видит то, свидетелем чего уже был полтора года назад. Ничем не объяснимое красно-золотое свечение вокруг машины, несколько мучительных секунд, когда искры собираются в подобие человеческого силуэта. Красный шёлк уже не покрывает красный корпус машины, который становится виден – красный шёлк струится по бледным плечам высокого очень стройного человека, который сидит, склонив голову. Это совсем молодой мужчина с длинными рыжими волосами, спускающимися ниже лопаток и закручивающимися на кончиках. Зелёные глаза встречаются с красными.       — Каваллино… – Шарль произносит это вслух, но скорее шепчет, так, что едва слышит сам себя. Он вскакивает на ноги, он тянет вперёд руки, но отдёргивает их, потому что ладони оставляют следы на белом лице. Кожа тонкая, почти прозрачная, но благодаря слабой и при этом счастливой улыбке его Каваллино выглядит лучше, чем когда растворялся в его руках перед гонкой на Поль-Рикар, прощаясь и шепча, что больше в этом году они не увидятся. Тогда из мышц тоже ушла вся сила, исчез румянец, каждое прикосновение отзывалось невыносимой болью.       — Шарли… – глухой, надтреснутый шёпот, так похожий на рокот мотора. – Ты позвал, и я наконец-то смог…       — Ты… Ты давно здесь?.. – взамен Шарль позволяет его ладоням скользить по своим щекам, Шарль готов винить себя за то, что не почувствовал и не поверил раньше, не отозвался, не помог…       — Там я не понимаю время так, как ты, – Каваллино забавно щурится. – Не знаю, может… Ну, два месяца?       — Япония! – Шарль выдыхает поспешнее, чем следовало, тот морщится, потому что это слишком громко для него, пока он так слаб. – Я мог догадаться, я мог, но…       — Нет-нет. Было бы рано, не сумел бы я… У меня совсем не было сил, – голос срывается, он надсадно кашляет, потому что разговаривает уже и так слишком много, и лёгкие пока этого не выдерживают.       — Что я могу для тебя сделать?.. – в качестве компенсации Шарль берёт в руки тонкие запястья, которые начинают дрожать – берёт бережно, чтобы не навредить.       — Мы обязательно скоро увидимся, и я останусь, – слова едва слышны, он дышит судорожно, приоткрывая алые губы, но практически беззвучно. – Просто не переставай в нас верить. И лети…       Шарль еле успевает коснуться губ лёгким поцелуем – даже не губ, а где-то рядом. Каваллино исчезает, растворяется в том же сиянии, чтобы вернуться к нему в феврале.       Огни гаснут, и он летит.       Он больше не один.