Зверёныш

Эта сказка была былью, до тех пор, пока люди не стали всякое чудо в жизни считать выдумкой, а опосля того, как эта история выдумкой и стала, окаймили её в урок насущный и сделалась она сказкою. Началось то чудо в небольшой деревушке, что за трема верстами отседа и на три версты до тех пор боле, пока не дойдёшь до красного придорожного валуна с тремя указателями и тоже на три версты каждая из трёх сторон, а ты куда из сторон не пойдёшь не сворачивай, так в деревне той рано ли, поздно ли и окажешься. Сейчас уж не знаю как там, да было три домишки лубяных, один с крышей алой, узорами с петухами окаймлённой, другой с крышей зелёной, конями обитой, а третья крыша простая была, без всякой красы, да как домишко косая, кривая и без уходу. Сразу видно было, земля не копана подле, скотины не водится, да и крыльцо разбитое, как топором рублено, на деле от старости ломано. То ли другие дома. У того, что с крышей зелёной, хоть кони на узоре, да куры на поле, травку щипали, яички несли, цыплят выводили. Тот дом, что с крышей алой да с петухами, лошадками был богат, да овечками, на поле таком же ходили, травку щипали. Один заезжий кто там бывал, мне знакомый, спрашивал у хозяев: «От чего так в трёх дворах устроено и иначе ни как?». Каждый из трёх хозяев отвечал по-своему. В доме с крышей алой да с петушками, где ещё лошадки с овечками травку щипали, хозяйничала баба знатная, в одеждах барских в платках шёлковых, да всё же в чёрных, трёх сыновей имела каждый другого краше, один иного смышлёней, да все с волосами русыми с глазами синими. Она как женщина овдовевшая, всё хозяйство в доме на себя взяла, сыновей трёх подняла, рук не покладала, хозяйство развивала, сыновей на рынок что в городе по двое посылала на лошадках, те пряж овечью возили, что она с сыном оставшимся пряла, да богатство привозили, на то дом у них богатый, да хозяйство ладное. Про другие дома нехотя сказывала, но с охотой приговаривала: «Дом с крышей зелёной, братка моего названого, обалдуя несусветного, да парня рабочего, у него жёнка нескладна, да дочка ладна, так они от того хорошо живут, что сынки мои яички от кур его на рынок с пряжей нашей возят, вот подрастёт у него доча, мой старшой возьмёт её в невесты, она и не откажется, денется куда? Будет она в холе жить, а тятька её по век обязан мне. А та халупа что на окраине стоит кривится? А что она? Стоит гниёт, знать кто там не знаю, да знать не желаю, ежели и знала забыла, а коль забыла, значит так Богу надо». Перекрестится, гостя накормит, спать на перине уложит, на утро плату запросит, да отпустит. В доме с крышей зелёной да с конями, где куры бродили с цыплятками, травку щипали, хозяином был мужик коренастый, плечом в два локтя, ладонью с голову, в рубаху одет простую, да кушак был ниткой серебряной плетённый, жена при нём не велика, да лицом кругла и дочка мельче мамки, да глазами добра, они обе его неотёсанного такого смягчали как-то, да и голосом он был мягок, а когда говаривал, так не на месте сидел, всегда что-то в руках крутил, вырубал топором фигурки с дерева, корзинки плёл, а дочка с мамкой помогали, когда курами да готовкой заняты не были. Про себя мало говаривал, про дома по соседству так толковал: «Во том дому, что с крышей красной петухами, кума моя живёт, мать кресна дочке моей, какая была, иной не выберешь у нас. Нет, баба не дурна, да мужика её жалко, он с хозяйством всё наладил, мне по доброте помогал, яйца да кур за так на рынок возил, продавал, деньги привозил, мы честно делили, да только жена его, змея, сгубила мужика и хозяйство себе прибрала, теперь деньги просит и за лошадь, и за дорогу, так теперь и за вывоз кур самих с яйцами! Ещё и сыновья её поганцы, под окном шляются, дочу мою высматривают! Я б их топором…». Жена договорить ему не даст по плечу погладит, и дочка глазами добрыми глядит, он и утихомирится, топор положит и продолжит: «Была бы воля у меня, сам бы ходил в город, да только на долго не могу дом с девчатами моими оставить. А что дом косой? Он стоит как помню себя, таким и был, есть ли кто живой, не знаю». Гостя они хлебом с водой накормят, да спать на сене душистом уложат, а по утру как уходить пора, дочка с глазами большими скажет: «Во доме том я знаю кто живёт, познакомлю вас, да только прошу ни папеньке с маменькой, ни соседям нашим не говаривайте, а то обозлятся, загубят его». Подождал гость у крыльца поломанного, поглядел на ставни косые, видит во тьме глаза мелькнули, да не зверя, человечьи, а после как дом загукает, заскрипит полозьями, застучит по брёвнам, да так громко, что по деревне слышно всей стало. Из дома соседнего, с крышей зелёной, в конях которая, послышалось сразу голосом мужским: «Доча, ты не ходи долго по воду, нечистый гулять вздумал!». Из дому с крышей красной сразу песня святая слышится, и парни поют, и матка их запевает. Один только гость приезжий стоит ждёт, смекает что-то, и девочка с глазами добрыми бежит с ведрышком громыхает, она его отставит, отдышится, сама к дыре за домом пошла и гостя зовёт. Они во тьму заглядывают, видно, как свет блеклый сквозь крышу дырявую пробивается, а во свету том образ, на человечий похож, да сам не большой, ребёнок видно. Девочка сказать что-то хочет, в ответ рык её прерывает: «На кой, чужака привела?! Али не ты сказала, что беду от меня отведёшь, не я ли говорил, что не просто так прячусь?!». А девочка и молвить пытается и слёзы подступают, так ни то зверь, ни то дитя из тени выбежит, девочку обнимет, по голове погладит, сам приговаривает: «Прости милая, прости голубушка, ни со зла я прикрикнул, с горечи, прости меня глупого». А тот нечистый мальчишкой оказался, сам конопатый, глаза карие, зубы как клыки зверевы, рубашонка рвана, да заплатана, даже без пояска. Как привёл он девочку в чувства, она попросила поговорить друга моего с мальчиком, мол, в госте приезжем увидела взгляд добрый да умный, может поможет в беде какой, а сама побежала как можно скорее за водой и домой. Вот в доме старом и остались на едине мальчишка с взглядом диким и приезжий друг мой, о котором и поведать теперь стоит. Сам он бывший вояка, бывал и в ранениях, и в орденах, а сам всегда учительствовать хотел, грамоту знал ладно, счёт и историю, но больше всякого любил он по свету бродить, вот и занесло его в эту деревню. Как раз к его любви учить способствовало и то, что дети к нему тянулись, вот, наверное, и девочка доверилась, а этот парнишка, он всё как-то злобно глядел, тяжко сладить с таким зверем. Сидели они под старой иконой Божьей матери, что весела прямо над зверёнышем и глядела та матерь с дитём своим Христосом прямо на друга моего. Вот и три этих взгляда наконец заставили гостя заговорить, а именно задать вопрос о том, что за дом этот и кто сам мальчишка. Тут зверёнок нехотя и сказал, что не дом это, а старая церквушка, стояла она такая разваленная ещё когда отец жив его был с матерью, мать была юродивой монахиней что одна всю церковь и содержала, даже без батюшки, а отец был знатным купцом что жил в доме с красной крышей и петухами украшенной. Тут то всё и началось в голове у гостя складываться, а дополнили его домыслы и другие слова зверёнка: «Сын я был его по неволе, сам батька со своей женой и детьми жил, а мамуся моя как смогла взрастила меня, а после от колотухи слегла, я по обоим дворам бегал, помощи просил, а от меня открещивались, бранили, даже батька родный. Ну и похоронил я мамку, сам уж готовился кончить также, да только нашлась одна добрая душа, что мне помогла». Тогда мой друг первым делом спросил у зверёныша: «Как зовут тебя и как жизнь свою хочешь кончить? Как нечисть окаянная, зверь чумной, али человеком?». Мальчишка молчал, его впервые спросили о том, чего он хотел от дня завтрева. Сжавшись и дрожав, ни то от холода, ни то от чувств он тихо просипел: «Никак не звать…Мамка имени не дала, отец взашей…слал, все нечестью кликают…даже она не знает, как звать…А я…Я хочу человеком быть…Мужчиной…И чтоб её счастливой сделать!». Тут то мой друг и улыбнулся, пальцами свои усы офицерские растеребил, как каждый раз, когда ему мысля очумелая в голову лезла и рассмеялся. Нет, не над слова мальчика он смеялся, над своей же мыслью и словами что сказал парню потом. Уж что конкретно он сказал не знаю, знаю только, что вечером из той деревне с тремя крышами и неважно какими, выходил старый офицер, который всегда хотел стать учителем и зверёныш, что желает больше всего на свете стать человеком. В след из обоих домов их провожали ряды глаз, одни с облегчением, другие со страхом, и только большие добрые глаза улыбались, роняя слезу надежды и радости. Историю эту, точнее быль, что сделалась сказкой, поведал мне друг давно, тогда в оочую я видел конопатого мальчишку в опрятной рубашке с красивым плетёным пояском, пёстрыми шароварами да в лаптях. Гость мой, Владимир Богданович, представил мне того мальчика как Бориску, тот ему стал не просто учеником, а названым отпрыском. Уж что у них сейчас не знаю, а на свадебку недавно зазвали, мол, у Борьки невестушка есть Люба, играют в той самой деревне. Надо бы дорожку до туда вспомнить.