А на вкус как кровь

      — Думала спрятаться от меня, мерзавка? — произнёс Рамон, вертя в руке большой тюбик губной помады. На её гладком колпачке тонкой полосой растянулся отсвет каминного огня. Изделие, как говорила Альсина, ручной работы и оттого бесценное, минуту назад, было найдено им у этого самого камина. Рамон повертел тюбик ещё немного и внимательно огляделся вокруг, чтобы убедиться в отсутствии случайных зрителей. Он обнажил тёмно-красный кончик помады и осторожно, словно от того вот-вот подует невидимый яд, приблизил к носу. Против ожидания, Рамон вдохнул сладкий аромат, и перед лицом тотчас вздрогнули листья вишнёвого дерева, и за ними, сияя, как ослепительный осколок солнца, проплыло жемчужное платье, позволив лишь на миг подумать о том, кто в него облачён.       — Вишня, — озвучил Рамон, морщась, — Как дёшево и до тошноты банально! Теперь эту несчастную, кое-где по-прежнему пыльную, словесно униженную, но героически спасённую от забытья безвкусицу — помаду, можно вернуть законной владелице. Вот только эту законную владелицу тоже нужно разыскать, чего, по правде сказать, Рамону совсем бы не хотелось. Благодарностей и восторгов за случайную внимательность от неё точно не дождёшься, в отличие от очередной издёвки. Заявит ещё, что сам стащил, ведь ей, разумеется, не пришло бы в голову полагать о себе, как о небрежном человеке. Мысли эти низменны и недостойны её разума, поэтому до него они попросту не достают.

***

Дверь тихо приоткрылась, и Рамон, как маленькое привидение, проник в комнату, полную темноты и таинственного покоя. На противоположенном конце бесцветного пространства что-то шевельнулось. Рамон посмотрел туда, и белёсое личико в отражении испуганно дёрнулось от неожиданной встречи. Бесшумной, уже совсем неуверенной поступью, он приблизился к поросшему позолоченной лозой туалетному столику с огромным зеркалом. Рамон, к изумлению своему, не заметил какой-либо утвари. Неужели Альсина настолько по-разгильдяйски относится к своим вещам, что растаскивает их по замку, словно кошка игрушки? Помаду он поставил у подножия зеркала, за чьей прозрачной завесой царствовала та же чернота, что и вокруг. Рамон сделал над собой усилие, чтобы не всмотреться в её манящую глубину. Казалось, что все предметы в комнате притаились и, укрытые зловещим мраком, наблюдали за ним — непрошеным гостем. Внезапный холодок куснул шею, когда половицы вымученно скрипнули, и осуждающее «Ну и ну» послышалось за секунду до того, как распахнулась дверь за его спиной. Рамон не обернулся — замер на месте. Он понял, что обречён.       — Ты в курсе, что мальчишкам не полагается находиться здесь? — прогремел над головой тяжёлый голос Леди Димитреску — Или ты искал румяна?       — Я искал Вас! — возразил он, к собственному удивлению, даже не дрогнувшим голосом — Мне попалась помада, которую Вы потеряли, и я хотел её вернуть, но Вас нигде не было, так что я... Я стучал! — соврал Рамон.       — Как великодушно с твоей стороны, дитя, совершить столь доблестный подвиг! — произнесла Альсина с нежной усмешкой и зажгла несколько свечей, прежде чем опуститься на стоящий у туалетного столика пуф. На её не закрытые громоздкой шляпой кудри и пронизанное спокойствием лицо упала вуаль медового света. Колпачок драгоценной помады звонко отворился, вновь выпустив на волю вишнёвый аромат, и багровые полосы краски перечеркнули безжизненный оттенок больших мягких губ. Рамон всё неуклюже топтался у столика, пока не поймал себя на том, что уже как несколько мгновений неотступно рассматривает Альсину, увлечённую собой не меньше его самого. Он отвернулся. Ручки, спрятанные за спиной, сжались в кулаки. Щёки разгорелись. И если бы Рамон набрался храбрости заглянуть в зеркало, его бы встретили глаза, какими смотрят на людей, не достойных жить.       — Я ль, скажи мне, всех милее? — негромко протянула Альсина, отняв кончик помады от губ. От резкого, как прилетевший по голове удар, вопроса Рамон оторопел, и почувствовал, что закипает от злости.       — Превзошедших встречать не доводилось, — ответил он монотонным голосом, не позволяя просочиться в него жгучему изнутри бешенству. Альсина посмотрела на Рамона, удивлённо вскинув брови.       — Слышал, зеркальце? Мне ровной нет! — тут же рассмеялась она своим неприличным, басовым смешком и наклонилась к Рамону. Тот сразу заволновался, но отступить не осмелился. На худые плечи легла тяжесть массивных ладоней и не успел он разомкнуть рот, чтобы обронить недовольный возглас, как его щеки́ коснулся холод липких губ. Тело так и застыло: и только крошечные пальцы, в вялой попытке высвободиться, беспомощно притронулись к рукам, обнимавшим его с неожиданной мягкостью.       — Безобразие какое, фу! — возопил Рамон, лихорадочно стирая с лица влажный след.       — Теперь тебе и румяна не нужны — усмехнулась Альсина, с восторгом разглядывая выжженное губами клеймо на порозовевшем лице.       — Что вы себе такое позволяете?!       — Хочешь сказать, это был слишком низкий поступок?       — Ну всё! Я в ваши дурацкие игры больше не играю, хватит! На сегодня Рамон бы сыт по горло таким откровенным нахальством. Он развернулся и быстро вышел из комнаты, хлопнув дверью. Пусть эта громадина сидит и злорадствует одна! Там, снаружи, его лицо ещё горело от смущения и злости. Запах помады настойчиво напоминал о себе, и в мыслях вновь забрезжил свет жемчужного шёлка. В жизни её платье не такое яркое, грязноватое даже, да и не из шёлка вовсе, обыкновенная заношенная портьера, никакого изящества! Рамон вдруг заметил, как тихо в комнате позади, будто там никого и не было. А может, всё приснилось? Он почесал щёку подушечками пальцев — ещё пачкается, мерзавка, надо же! Прошла секунда, и пальцы как бы невзначай дотронулись до губ, оставив на них влажную краску.       — Хм... А на вкус как кровь.