уйду сейчас

leaving tonight — the neighborhood.

      виолетта не любит ложь. не любит, когда ей недоговаривают. не любит когда ей лгут о том, что имеют тёплые чувства. не любит видеть в чужих глазах надежду на сокрытие явного. «глаза не врут» — твердят ей мысли в голове из перемешанных голосов. из них слышен отцовский рёв, плач матери, беспокойство бывшей подруги и безразличие. её безразличие.       из-за этих мыслей навязчивых, что из головы выходить не хотят, она не звонит в дверь привычно, открывая её дубликатом ключей, которым практически никогда не пользуется. замок трещит слишком громко для рассветного коридора, но малышенко игнорирует это. пусть слышит. если ей нечего скрывать, она не напугается.       только виолетта знает, что она скрывает.       она влетает в квартиру быстро, дверью хлопая намеренно, стараясь хоть как-то предупредить о свом приходе. чтобы обмануть её намерено смогли. чтобы сердце не разбивали на осколки.       оглядывает прихожую и обувь чужую видит. тридцать шестого размера, на вид чуть ли не детскую. отличает от товара для малышей её только большой каблук и алый цвет, предвещающий ужас. она щеку кусает изнутри, стараясь не разбить зеркало, что прямо возле неё находится. слишком зла. слишком разочарована.       слишком любит.       малышенко не разувается, в обуви проходя дальше. на улице сухо всё равно, ничего не случится. хотя есть ли ей дело до чистоты в квартире изменщицы? вообще-то да, нет.       по коридору прямо кухня, а по бокам три двери. их комната, гостинная и ванная. она знает какую дверь открывать, знает, что на кровати с шёлковыми простынями, что они вместе выбирали, смеясь, сейчас два тела друг к другу прижимаются. знает, что ей ни капли за это не стыдно.       расстояние коридора за два шага преодолевает, распахивая дверь темную. она даже не смотрит, глаза прикрывая. слышит мат под нос и противное «кира?» с растянутыми гласными. на душе больно. глаза открывать не хочется. даже верить не хочется. виолетта опять оказалась права.       — ви, я могу всё объяснить, — хватает за руку, а малышенко её ладонь скидывает одним движением. ей не хочется видить, слышать, понимать эту глупую ложь.       — пошла ты нахуй, кира. — говорит чётко, глаза открывая. по щекам катятся слезы отчаяния, размывающие картинку спальни. как она и думала: блондинка миниатюрная прижимает ноги к голому телу, обнимая себя, кира стоит словно виноватой. словно, потому что виолетта ей больше не верит. ничему не верит. ни балладам о любви, ни парным кольцам на безымянном пальце левой руки, ни теплым ладоням, согревающим её в холодные ночи, и словам, произнесенным во время худших периодов. она думает, что медведевой — как человека — для неё больше не существует. она останется воспоминанием, втыкающим ей в сердце гвозди. — я не спала несколько ночей до этого. ты не брала трубки, а сегодня я узнаю, что ты забрала стрипуху из бара, в котором работаешь. что ты можешь объяснить?       она жмурится зло, стараясь не смотреть на всё вокруг. плечом облокотившись на дверной косяк, выговаривает слова через силу:       — что ты можешь мне объяснить, скажи? кристине врать мне незачем.       кира молчит, а малышенко глаза открывает, перехватывая виноватый взгляд. всё ещё не четкий. слёзы не высохли.       — ты могла со мной расстаться и до этого, если бы хотела. ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю и была бы счастлива, если бы ты нашла счастье в ком-то другом, — дыхание переводит, всхлипывая. на блондинку внимания никто не обращает, а говорит в комнате только виолетта. тяжко. — но ты решила уничтожить себя в моих глазах, да? решила, что можешь потрахаться с кем-то и оставить это в секрете?       — нет, я..       — не ври мне, блять. ты знаешь, я ненавижу это.       — ты меня не выслушаешь и уйдешь?       — да, я уйду сейчас, прямо в этот блядский рассвет, потому что слышать тебя я не могу и не хочу. — выдыхает злобно, а после делает то, чего от самой себя не ожидает. пощёчину сильную даёт, после разворачиваясь спиной к кире и уходя из квартиры.       на последок кидает лишь простое:       — вещи заберу завтра ночью. ключи оставлю соседке.

×××

      виолетте плохо до чертиков, она не знает в чем себя утопить. пить в одиночестве перестаёт помогать уже через неделю. подругам ничего не пишет с того дня, когда отправила всем сообщение «устала, не хочу общаться в ближайшее время». и если честно, они только выдохнули с облегчением, она знает.       никого к себе на ночь не зовёт из принципа. понимает, что киру любит всё ещё, как бы не было больно. говорит себе, что это сравнимо с изменой будет, а для неё быть изменщицей — быть пропавшим человеком. не хочется опускаться до уровеня своей, уже бывшей, девушки.       поэтому она опускается ещё ниже. знакомый чат в телеграмме открывает и пишет просьбу простую. дозу ей доставить. и даже спустя полгода завязки ей не отказывают. не переубеждают даже. а малышенко только хмыкает тихо, открывая очередную бутылку чего-то спиртного, заливая им внутренние раны.       она не помнит, как в пьяном угаре забирала заветные наркотики. помнит лишь несколько пакетиков, много дорог и громкий стук собственного сердца в ушах.       — ты обманула меня с самого начала. — шепчет она, уже ничего не осознавая. по дивану скатывается и глаза закрывает с концами.       звон дверного звонка она не услышит никогда. и вещи из квартиры медведевой не заберёт тоже.