Морозная история

      Большой рейсовый автобус до деревни Елань мерно качал-укачивал пассажиров. Большой, важный, он уверенно оставлял позади старенькие тихоходы советских времён, что никуда не спешили в этот субботний снежный день, и равнодушно косился на вихрем пролетающие мимо иномарки. Тихоходы не спешили, и он тоже. Снежище вон какой валит, а он — полон людей.       Всё также размеренно, автобус подкатил к небольшой крытой остановке, будто случайно поставленной здесь, среди высоких елей, да позабытой, и с хлопком широко распахнул двери.       — О! — Стася раздраженно подняла капюшон и шагнула с мокрых от талого снега ступеней в сугроб.       После тёплого салона автобуса лесной мороз живо и колко куснул за щеки и схватил за нос. Девушка, как нахохлившись воробей, зарылась в бело-розовый с искринками снуд.       — Ещё и снег повалил. Вообще красота!       Настя даже не глянула на сестру, а запрокинув голову, смотрела, как из голубого, подёрнутого серебристо-серыми снежными тучами неба на тёмные мохнатые ветви елей крупными хлопьями ложится снег. Неспешно. Вальяжно. А вокруг белым-бело и сверкает. Так сверкает, что глазам больно. Прищурившись, девушка сдула с носа снежный пух и заулыбалась. И впрямь, красота!       Совсем рядом, по тёмному стволу с земли вверх взметнулись белки. Одна. Вторая. Уже в зимние серые шубы разодетые. Сразу и не приметишь. Замерли, распластавшись по трещеватой сосновой коре, будто прислушиваясь к чему. Даже пушистые хвосты не дрожат. Настя только хотела сестре на них указать, а те уже юркнули по ветвям, и след простыл. Только снег на землю осыпался искрящимися блёстками. Сказочно красиво, только Стася ведь не заметит, — вздохнула и поморщилась. Хотелось бы не слышать чужих причитаний, но не затыкать же уши. Стася же говорила намеренно грубым голосом, передразнивая отца сводной сестры. Выходило не очень похоже, но вполне обидно.       — Как там твой отец говорил? «Приезжайте, тут воздух такой свежий, так и хочется жить, двигаться!» Ага. Двигаться. С лопатами! Вокруг баранов!       Девушки познакомились на первом курсе, даже немного раньше, при поступлении. И вроде даже поладили… Две Анастасии на весь поток, как тут не задружиться. Вот только родители их, познакомившись на общем собрании родителей первокурсников, задружились покрепче. И уже к новому году Настин отец, Владимир Петрович, привел Стасину мать, Валентину Николаевну, в свой дом. И всё бы ничего, вот только дом этот находился в трех часах от города, в небольшой деревне. Влюбленная и вдохновленная, Валентина мгновенно упаковала чемоданы и умчалась «к тетке, в глушь, в Саратов», оставив не верившей счастью, что на неё обрушилось, дочери ключи от трёшки в центре.       Но счастье оказалось субстанцией эфемерной, а сам процесс осчастливливания — стремительным и болезненным. Уже в середине ноября, на Стасин день рожденья, на правах новоиспеченной матери Валентина сообщила, что «нечего Настеньке мыкаться по общагам, да и Стасеньке будет веселей» — вы же теперь сёстры, поживите вместе!       Настя тогда покосилась на Стасю и готова была поклясться, что на ту скорпионьим жалом опустилась мрачная тень. Даже как-будто клешни грозно клацнули. «Счастье», к тому же, принесло с собой повинность — обязательно являться пред ясные материны очи каждые две недели. Для Насти ничего нового не случилось. Она и так постоянно к отцу в деревню ездила, сильно по дому тосковала с непривычки. А вот для Стаси это стало кошмаром на яву.       — Козы это, Стася. — Настя тёплым дыханием проводила мгновенно растаявшую на ладони снежинку. — Козы. Не бараны. Сегодня Стася была особенно не в духе. Её компания собралась в ночной клуб на новогоднюю вечеринку, но Валентина Николаевна сказала быть дома. Непременно сегодня. И точка.       — Это всё из-за твоего отца-лешего!       — Лесничего.       — И его колхоза!       — Лесничества.       — Всю жизнь мне изгадили!       Настя шумно вдохнула, медленно выдохнула.       От остановки в деревню добраться можно было двумя путями. Или пройди по обочине дальше метров пятьсот, до съезда, и потом тоже по обочине вдоль дороги. Если повезёт, можно поймать попутку. Или же через лес напрямки. Значительно быстрее. Да и для Насти привычнее.       — О чём спор ведёте, красавицы? — звонко спросили сзади.       Стася аж взвизгнула и отскочила. Оступилась и за малым не рухнула в сугроб под елью. Настя едва успела её поймать, но благодарности не дождалась.       — Ты больной совсем?! — выдернула Стася рукав из рук сестры и принялась отряхивать джинсы.       Нагоняя девушек по узкой тропе, Иван такого эффекта, сногсшибательного, конечно, не ожидал. Это ж как надо шуметь, чтоб шагов за спиной не заметить. Он же не подкрадывался.       — Простужен немного, благодарствую за заботу, — откинул капюшон куртки, чтоб совсем уж девушек не пугать. А то вон какие, впечатлительные.       Почесал лоб под шапкой, прикидывая: обогнать подруг и двинуть самому, или набиться в компанию, вместе же веселее. Наверное.       Девушек он узнал ещё в автобусе, потому что одну Настю помнил совсем мелкой, а вторую вскользь видел в деревне пару раз. Правда, не думал, что они рискнут идти через лес — темнеет зимой быстро да и снег усиливался, ухудшая видимость. Вдоль трассы спуститься им было бы куда безопаснее.       Это у Ивана в лесу свой интерес имелся: три дня отсутствовал, соскучиться успел, опять же проверить что да как надобно. Что снег без завирюхи медленно ложится, равномерно — это он сразу заприметил, это хорошо. А вот что с трассы в лес следы от внедорожника вели — это не очень. Местные так не носятся, а пришлым тут делать нечего.       — А вы, сестрицы, в гости к родителям на выходные только или на все праздники? — спросил у девушек, а то те что-то примолкли.       — А твоё какое дело? — огрызнулась Стася, окидывая нежданного попутчика раздраженно-подозрительным взглядом и демонстративно отшагивая дальше по тропе. — Соблюдай социальную дистанцию, раз сопливый.       Настя перевела на сестру говорящий взгляд: это было определенно черезчур. Одно дело меж собой ругаться. Дело, увы, уже почти привычное. И другое собакой кидаться на каждого встречного. Стася всё поняла, но вместо этого помахала пальцами, мол, кыш-кыш, отойдите от меня. И неожиданно поёжилась — мороз стремительно крепчал. Потёрла пуховыми варежками щёки, прикрыла кончик носа. Подышала.       — На все праздники. — Настя подняла повыше снуд и сделалась похожей за замерзающую синичку. — А ты?       — А я из этой дыры свалю первого! — фыркнула Стася, хоть и понимала, что вопрос не к ней, но смолчать никак не могла. Так зла была. — Это не праздники, это наказание! Сугробы по уши, одни ёлки дурацкие кругом, а из аниматоров — сосед-алкоголик. Как его там? А. Дядя Гриша! И, кстати, — девушка по очереди указала пальцем на себя и сводную сестру, — у нас с ней разные родители. Только слепому мы можем сёстрами казаться!       Хмыкнула насмешливо. А по стволам вверх поползла изморозь, мохнато разрастаясь на темной коре. И будто сильнее похолодало.       — Ты вообще кто такой?       Стася набрала достаточный «разгон», чтобы выплеснуть раздражение не только на не-сестру. Обернулась и шагнула к парню.       — Я тебя впервые вижу. Чего увязался за нами? Следишь? Может ты вообще маньяк, жертв себе выбираешь! В мешке у тебя чего? Верёвки или наручники?       С каждым вопросом она приближалась к парню, который рефлекторно пятился от злющей девицы, пока не подскользнулся и не потерял равновесие, размахивая руками. Стася шарахнулась в сторону, оступилась с тропы и глубоко провалилась одной ногой в сугроб. Да ещё, непроизвольно утащила за собой в снег бросившуюся ей на выручку Настю.       Скинув мешок в сторонку, Иван несколько секунд наблюдал, как девушки барахтаются в снегу: одна звонко ругаясь, вторая молча. Потом изловчился и выхватил из сугроба сначала одну сестру, отряхнул ей капюшон, чтоб за шиворот не набралось и потянулся за второй, зло сверкающей глазами.       — Ваня я. Иван Морозко. Хочешь, паспорт покажу. Руку давай.       Кое-как выбравшись на тропу, Стася ухватилась за сестру сняла сначала один ботинок, вытряхнула набравшийся снег, затем второй.       — Морозко, — фыркнула Стася, наклонившись вперед и накинув капюшон на голову, продолжала отряхиваться. — Так что в мешке, дед Мороз? Ну, так? Ты маньяк? В фильмах обычно именно такие и оказываются главными маньячилами.       Настя нахмурилась и легонько одернула сестру за рукав. Хотя их новый знакомый и не внушал опасений, по меньшей мере неразумно заводить такие разговоры последи леса. Всяко может обернуться, а до деревни ещё далековато и дорога меж деревьев уже не светится. Перестав улыбаться, Иван скинул с плеча мешок и, развязав шнурок, широко его раскрыл, показывая шапку и легко узнаваемую красную шубу.       — Я на корпоративах в праздники дедом Морозом подхалтуриваю.       Девушки, как любопытные белки, обе сунули нос в мешок. Иван нацепил на себя красную шапку с меховой белой оборкой и снежинками       — Ой, как здорово! — расхохоталась Настя. — Совсем как дед Мороз! Настоящий!       Задорно глянула на Ваню, отбросив зароившиеся было опасения.       — Самый что ни есть, — приободрился парень, приосанился, подбодрился, огладил не существующую бороду: — Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе, красная?       Прыснув со смеху, Настя часто-часто запорхала длинными ресницами и ответила пискляво-тоненьким голоском:       — Тепло, батюшка!       Закатив глаза, Стася оттолкнула сестру и быстрым шагом направилась глубже в лес.       — Придурки.       И засунула руки в карманы, прямо в варежках — так похолодало.       Настя глянула в небо. Смеркается уже.       — Да я вас провожу, здесь по тропке близко, — уловив тревогу девушки, заверил Иван.       Настя кивнула, соглашаясь. Повернулась к сестре, а Стаси нет. Растерянно моргнула, поглядела по сторонам, но куда тут пойти — если тропа, широкая и натоптанная, одна. Есть, конечно, и своротки, но…       — Стася! — громко позвала сестру. А в ответ ни звука, только ветер в вершинах трещит мёрзлыми стволами, сыпется с тёмных раскачивающихся ветвей снег, мелькают серые беличьи хвосты да слышно, как дятел отбивает обеденную дробь. У Насти аж голова закружилась. Не бывает же так, чтоб человека раз, и пропал!       — Тш-ш. Не шуми, — попросил девушку Иван и рукой даже махнул, тише, мол. — Она близко, сейчас найдём. Присмотрись.       Хмурился — лес вообще криков не любит, а тут ещё и чужаки поблизости бродят. Хорошо, если просто шишек собрать, да фото сделать на живописной заснеженной поляне, и такое бывает.       Настя старательно оглядывалась, Иван аж заулыбался.       — Да вниз смотри, на следы. Должны в снегу остаться — не улетела же она, твоя не_сестрица, — а сам даже присел, чтоб присмотреться внимательнее.       Вообще, заблудиться сложно, трасса ведь близко, нужно только прислушаться. Но если постараться, то возможно. К тому же далеко не лето, холодает знатно.       — Вижу! Вон, — вскрикнула было Настя, но быстро закрыла рот рукавицей, заодно с носом. Глаза только улыбчивые видно было. — Извини. Следы там.       — А мне кажется вон они, — шёпотом ответил Иван и махнул чуть в бок, где тоже вроде как шёл кто-то раньше. Впрочем, понятно же, что по дорожке, пусть снег и сыпал, сегодня люди проходили.       — Давай так, ты по своему следу, что увидела, я этой стороной, а встретимся вон там, на пригорке за высокой елью. Ель видишь? Подождите меня там, если что. Добро?       — Да, да! — махнула Настя рукой и поспешила за Стасей, как ей казалось.       Иван не так торопился, посматривал на сломанную у тропы ветку тонкую, прислушивался, как птицы вдруг примолкли. А Стасю совсем не ожидал догнать, разделился с Настей, чтоб осмотреться в одиночестве. Но девушка, вот она, оказалась — сидела за кустом шиповника, шею тянула, что-то рассматривая, прямо в снегу.       — Не замёрзла? — Иван присел рядом и тоже заинтересованно выглянул из-за ветвей с ярко-красными плодами.       — Вот не начинай опять, а? Замёрзла, конечно. Как собака, блин! — выразительно прошипела Стася и ткнула пальцем между ветвей. — Только, видишь, что творят?!       На огромной вырубке среди увязанных аккуратными пирамидками елок, бурелома, веток и пепелища от костра сновал плечистый мужик, упакованный как заправский альпинист, по последнему слову моды и техники. Второй такой же топтался у здоровенной ели, явно кого-то страхуя. О том, что наверху еще один, стало понятно, когда еловая макушка спустилась в вытоптанный снег на лебедках. Снующий ранее мужик умеючи подхватил её и потащил к обвязочному станку, установленному там же, поблизости.       Всего на пару дней задержался, — покачал Иван головой, рассматривая пирамиду из елей, подготовленных к погрузке. — Вот же злыдни.       Стася стянула зубами варежку с ладони, расстегнула ворот пуховика и вынула из внутреннего кармана мобильник. Потыкала по экрану — разрядился что ли? А нет.       — Наби-ира-аем номерок, — быстро в мессенджере нашла аккаунт отчима и, сделав пару красноречивых фото с браконьерами, отправила ему сообщение с подписью «Рубят ваши елочки под самый корешок!», скинула геолокацию.       Снег бодро хрустел под ногами. Тропинка петляла меж елей, сложивших друг на друга свои темные мохнатые лапы-ветви. В просветах мелькали люди, в густо синеющих сумерках так сразу и не разобрать кто. Но люди — это уже хорошо! Настя облегченно выдохнула и, раздвигая руками и плечом колючую хвою, укрытую тяжёлыми снеговыми шапками, вышла на поляну и оторопела. Не поляна, а еловое побоище. Снег с качающихся ветвей позади девушки искрился-сыпался.       — А чего вы тут делаете? — спросила звонко, брови нахмурила.       Вопрос был риторическим, дядька — старший государственный инспектор заповедника, а отец — лесничий. Сразу увидела, что браконьерствовали тут не день и не два. Вон как всё налажено — истоптано.       И только когда один из мужиков, что ветки и сучки лишние от ствола топором отсекал, выпрямился, осознала, что она одна посреди леса. Она и браконьеры еловые. Сердце ухнуло в пятки. Настя потянулась за телефоном, попятилась обратно в ели.       — Держи её! — кивнул один другому и оба кинулись к девушке.       Настя взвизгнула, бросилась наутёк из ельника. Зацепилась шапкой и капюшоном за ветку, как рыбка на крючок, дёрнулась, срываясь. Шапка в одну сторону, ветка — в другую, смачно хлестанула по по роже самому шустрому из браконьеров, что почти ухватил девушку за пуховик. Тот взвыл, разразившись матом, из которого узнаваемыми были от силы слова три. Но подельник его оказался ловчее.       Притаившись за сосновым стволом, Стася оторопело смотрела, как брыкающуюся и кусающуюся «не сестру» волокут к упакованным елям.       — Пусти! — Настя сопела, царапалась, когда её за шиворот передали третьему лесорубу, уже с обвязочной лентой в руках. — Пусти.       Стася сама не поняла, когда выскочила из засады и кинулась на браконьера, вязавшего Насте руки. Схватила за шапку и дернула с силой вниз и в сторону, так, что того зашатало и покачнуло, но не больше.       — Куда! — Иван хотел было ухватить девушку за капюшон, чтоб не натворила дел.       Отправила отцу сообщение, с геолокацией — это уже Морозко сам ей подсказал, — хватит. Минут пятнадцать и примчится кавалерия, от лесничества сюда куда ближе, чем от полицейского участка. Так что разберутся по-свойски с любителями дармовщины, чай не впервой.       Но девушка выкрутилась и понеслась спасать сестру, с ходу влетая в драку.       Браконьер, лишившись шапки, не растерялся, перехватил руку девушки и принялся выкручивать. Стася вскрикнула.       — Ай, нехорошо как, женщин обижать, — зачерпнув в пригоршню свежего, пушистого снега, Морозко дунул в ладонь, и вот уже небольшой снежный ком залепил мужику лицо. Всего на миг он ослабил хватку, но этого хватило, чтобы Стася выкрутилась из захвата и со всей силы ударила обидчика сапогом по голени.       — Твою ж!.. — взмахнул тот руками, теряя равновесие и падая навзничь на разрастающуюся под ногами корку тонкого льда.       Снежная позёмка, однако, не стихла, а лишь набрала силу, закручивалась вихрем на поляне, которую облюбовали браконьеры для своих дел.       — Что за! — завопил второй лесоруб, выпуская Настю и отмахиваясь от снежного роя, что взял его в кольцо и жалил не хуже настоящих обозлённых пчёл. Заставляя отступать шаг за шагом, пока браконьер не наткнулся на упаковочный станок и не был спелёнут точно, как ёлки в пирамиде.       — Так тебе и надо! — подскочила к нему жалящей осой Стася со скотчевым «пистолетом», который успела прихватить на капоте джипа. — Лежи и не дёргайся! И, для надёжности, замотала браконьеру ноги липкой лентой, делая похожим на припорошённую снегом гусеницу.       — Ещё один был, — отыскав в снегу шапку, Настя махнула ею Морозко вдоль натоптанной тропы. — К лесу раньше ушёл.       — Там сторожка, натуралисты всякие иногда приезжают, птиц и зверьё фотографируют, подкармливают. Я проверю. А вы дождитесь отца и присмотрите тут! — на ходу крикнул Иван.       Подумалось ему, что эдакие ловкачи, чувствуя свою безнаказанность, могли не только ёлки рубить, а и поохотиться без оформления лицензии. Да и вообще, народу здесь будет скоро — не повернуться, лучше он потом, с глазу на глаз с лесничим потолкует, а пока к лешему разговор был, серьезный, ну, и к леснику… тоже потом.

***

      Паковали еловых браконьеров уже в густых сумерках. Лесник (тот самый дядя Гриша) вместе с сотрудниками Госохотнадзора даже не сразу разобрали, что произошло, а после хохотали так, что с елок снег посыпался.       — Ну, у тебя, Петрович, и дочери! Ай, да девки! Мы за этими дровосеками два года охотились! С тепловизорами, фотоловушками, в засадах сидели! А эти пичуги двоих с поличным взяли и замотали.       — А их трое было, — кутаясь в термоодеяло, Настя топталась на месте, высматривая Ивана. — Ваня за ним побежал. Папа, а вы больше никого не нашли, что ли?       — Какой Ваня, — нахмурился Владимир Петрович. Неужели подельник бандитов девчонок намеренно в лес заманил, а потом сбежал, когда жареным запахло?       Просматривающая с деловитым видом бирки с адресами и ценами на хвойных красавицах, Стася ухватилась за одну, попышнее, и потащила за собой.       — Морозко, Иван Морозко, — пропыхтела вместо Насти в ответ. — Он тут на корпоративах подрабатывает Дедом Морозом. Морозко — Морозом!       И засмеялась. А вот остальные нет, только переглянулись молча и многозначительно. Григорий Федорович даже как-то тревожно заозирался и потер затылок, будто уже по шее получил за нерасторопность. Первым опомнился Владимир Петрович.       — Анастасия! — окрикнул строго. — Куда потащила?! Это вещьдок!       Стася замерла на полушаге, выпрямилась, но елку не выпустила.       — Да ладно, Петрович, — послышалось со всех сторон от заступников, — это ж трофейная.       И снова загоготали.       Уже вечером следующего дня, отогревшись у печи глинтвейном и выспавшись, все вместе наряжали трофейную ель стеклянными шарами и сосульками. Стася взахлеб рассказывала о пережитом матери, раскатывая сочни для пельменей и подавая их отцу. Чуть сдвинув белый тюль в сторону, Настя крепила к нему серебристый дождик булавками. За окном крупными хлопьями падал предновогодний снег, а от бликов уличной гирлянды разноцветными огоньками искрился двор. Вдруг будто кто-то подышал на стекло, оно на миг запотело, а мгновение спустя потянулись по нему морозные узоры: расцвели цветки-снежинки, раскрылись листья папоротников из махрового синего инея. Заплелись блестящие изморозные кружева, заискрились, укутывая тёплый дом незримой защитой.       Заметив, как засмотрелась в окно дочь, Владимир Петрович улыбнулся, положил пару горошин душистого перца в фарш и лихо слепил пельмень:       — Будет счастливый.