Побеждая самого себя

Знающий людей разумен.

Знающий себя просвещен.

Побеждающий людей силен.

Побеждающий самого себя могуществен.

Знающий достаток богат.

Кто действует с упорством, обладает волей.

Кто не теряет свою природу, долговечен.

Кто умер, но не забыт, тот бессмертен.

© Лао-Цзы «Дао дэ цзин» / «Книга о пути и добродетели»

События, которые повергли все три мира в хаос, минули давным-давно. В небесных чертогах чествовали нового императора. В землях демонов никто и помыслить не мог о ком-то более могущественном, чем Алое Бедствие. А два существа наслаждались беззаветным счастьем. Все слова были сказаны, все чувства озвучены. Не осталось ни тайн, ни недомолвок. Каждый изгиб тела, каждая линия характера была заучена наизусть, записана на подкорке сознания. Жаром горы Тунлу и сотней колотых ран отпечаталась на внутренней стороне век. После восьмисот лет горестей и печалей они знали друг друга настолько, что желания и мысли угадывались с полувзгляда. Почти тысячелетие минуло с их первого знакомства. Почти двести лет их души связывала красная нить. И все же его высочество наследного принца Сяньлэ, ныне действующего Императора Небес волновала одна деталь.

***

— Сань Лан, ты снимешь повязку с глаза, когда мы сегодня будем устраиваться ко сну? — Беззаботно спросил Се Лянь, перебирая письма и отчёты, пока его возлюбленный углем выводил на холсте набросок новой картины. От неожиданного вопроса Непревзойдённый демон не совладал с силой и проткнул ткань холста насквозь, раскрошив уголёк в пыль. Придётся перетягивать. Заставив себя расслабить каменные плечи, Хуа Чен принялся срывать испорченную ткань с подрамника, попутно отвечая своему супругу рокочущим голосом, полным соблазнительных ноток. — Сегодня ночью гэгэ хочет смотреть в оба моих глаза? Одного тебе уже недостаточно? Не знал, что ты настолько жадный. — И рассмеялся, за что тут же получил кистью для каллиграфии в спину и бурчание Верховного божества. — Я серьезно, Сань Лан. Неудобно же носить ее все время. — Протестовал Се Лянь, за что удостоился скептического взгляда подходящего к нему демона, что медленно вытирал руки о влажную ткань, избавляя бледные пальцы от черноты угля. — Спешу напомнить Вашему Императорскому Величеству о его сомнениях по поводу весенних утех на потолке дома блаженств. Помнится, мы их опровергли. Се Лянь давно разучился розоветь щеками от сладких речей супруга. Однако мочки ушей все же налились предательским румянцем. Смех и звуки поцелуя остановили дальнейшие препирательства, но не иссекли мысль из ума божества войны. Се Лянь знал, какие муки пришлось пережить его дражайшему супругу за последнюю тысячу лет. Он знал, что глаза являются больной темой Князя Демонов. Изо дня в день Се Лянь старался извести тяжёлые мысли из головы своего любимого. Словами, руками, губами доказывал свою искренность в этом намерении. Принимал его таким, каков он есть, невзирая ни на что. Однако двести лет в спокойствии и любви — слишком малый срок, чтобы перекрыть восемьсот лет унижений, боли и одиночества. Бог войны в короне из цветов поклялся себе воевать за половину своей души до самого конца. Он больше не задавал вопросов. Не давил. Но действовал иначе. Языком их любви всегда были касания. Иногда, сотни тысяч слов не могли излечить того, что исцелялось одним соприкосновением пальцев. Не было разлук. Больше не было. Даже если один занят делами — второй неизменно находился рядом. Не важно — в Небесной Столице или в Призрачном Городе. Их связь была настолько сильна, что Собиратель цветов под кровавым дождём однажды ворвался на собрание богов, срывая массивные врата дворца Меньшэнь вместе с частью стены. Роем серебристых бабочек, как стеной, он отгородил своего супруга и себя от прочих взоров, чтобы возложить голову на колени своего личного божества, да пару минут насладиться его лаской. И Се Лянь порой терял голову от своей любви. В следующее открытие горы Тунлу, Бог войны, с Эмином наперевес, ворвался в кровавую демоническую бойню, чтобы просто вжаться лбом между крыльев-лопаток Хуа Чена. Ну и попутно не дать расцвести в своем могуществе новому непревзойденному, конечно же. Новорожденный демон с чёрным клинком оскалом щерился, вступая в схватку с несколькими тысячами низкоуровневых духов. Да следил взглядом чёрных, бешеных глаз за тем, кто был сильнее. Пока не появился безумный белый даос с серебряным клинком. Молодой непревзойдённый, после этой встречи, с костным хрустом пал на колени и еще долго давился кровавыми слезами. Они творили много безумств во имя друг друга, сметая привычные устои мира с легким и веселым презрением. И все же. Все же… самое главное таинство любви случалось за закрытыми дверьми их общей спальни. В маленьком, но уютном доме, стоящем на стыке двух миров. Не в резиденции. Не в храме. Доме. Их утро неизменно начиналось с поцелуя. Их день неизменно им заканчивался. Се Лянь долго не забудет трепет века под своими губами, опуская на него невесомый, легче крыла призрачной бабочки, поцелуй. Хуа Чен не сможет сдержать дрожи мертвого тела, когда горячие пальцы его божества в нежном, полном любви, касании, просочатся под тесьму и пройдут по краю уродства. Но не заденут его. Не заставят сердце сжаться в противных тисках страха и неуверенности. Но заставят его, возродившееся, зачастить и засбоить. В этот момент, в глазах напротив, Хуа Чен не видит ни вопроса, ни немой просьбы. Лишь поддержку и уверенность. Безопасность. Сильнейший демон касается шрама, что уродует его нижний даньтянь. И почти ненавидит себя за то, что давит желание упасть в ноги своего супруга, окропляя носки его сапог своими слезами. Но решение принято. Даже если это принятие размозжило глупое влюблённое сердце тысячелетнего демона, кровавой юшкой размазав его по переломанным рёбрам.

***

— Ты уверен, что хочешь видеть это уродство, гэгэ? — однажды спрашивает Алый демон, пока вечером рвет гребнем свои волосы. Спрашивает так же внезапно, как сам получил вопрос. — Не говори так. — Се Лянь качает головой и поднимается с постели, преодолевая то малое расстояние до своего супруга и касаясь его плеча. — Я люблю тебя. Они редко говорят это вслух. Эта аксиома не требует словесного облачения. Но сейчас другой случай. — Я люблю тебя огоньком неприкаянной души и Собирателем цветов под кровавым дождем. — Он разворачивает возлюбленного к себе и забирает гребень из дрожащих пальцев. — Я люблю тебя искусным скульптором и ужасным каллиграфом. — И чужой смех кажется Се Ляню лучшим звуком для его израненного тревогами сердца. — Я люблю тебя Непревзойдённым демоном и своим самым преданным верующим. Люблю так же, как и ты меня. Всего. — Горячая ладонь накрывает ледяную щеку. И холод постепенно исчезает. Как с кожи, так и из сердца. Судорожный вздох неработающих лёгких разбивает дрожь, сковавшую тело демона. Он закрывает глаз и тянется рукой к лицу. Срывает повязку так резко, что тесемки рвутся, ненужными лоскутами опадая на пол. Пять вспоротых рубцов от тонких пальцев и обрывки века венчают пустую глазницу. Раны кажутся свежими, едва зажившими. Вспухшими и наливающимися кровью. И даже все время мира не поможет им затянуться. Колени подгибаются, но Хуа Чену не дают упасть. Соль слез мешается с кровавой пеной, пузырящейся на месте старого увечья. Сильнейший демон давится тихими всхлипами, марает кровью белоснежные нижние ханьфу своего супруга, изливая все скопившиеся на душе боль, отчаяние, неверие, надежду и любовь. Он не увидел в глазах напротив ничего из того, что так страшился заметить. Ни отвращения. Ни брезгливости. Ни жалости. Ни разочарования. Только пылающий уверенностью взгляд. Только любовь, связывающую двоих. Се Лянь не роняет ни слезинки. В ту ночь они долго сидят в объятиях друг друга. Се Лянь спрашивает, ушла ли боль и порхает губами по мраморной коже. Сань Лан отвечает, что рана давно его не беспокоит или он просто настолько привык, что перестал замечать. Они разговаривают. Рассказывают по новой все то, что другому уже знакомо. Вспарывают то, что болело, но о чем они, не восприимчивые к боли, и не подозревали. Обнажают друг перед другом души, будто бы в первый раз. И засыпают лишь тогда, когда небо пронзают первые лучи алого солнца Призрачного Города.

***

Следующим утром все встаёт на круги своя. Перст судьбы складывается в том порядке, в котором он должен быть. Хуа Чен смеётся над порванной повязкой и просит гэгэ пошить ему новую. Се Лянь вторит его смеху и обещает вышить на ней самый прекрасный в своём убожестве пион. Смех ещё долго звучит в стенах их уютного дома. Надевание повязки утром и ее снятие вечером превращается в их молчаливый ритуал. Се Лянь за один раз понимает, с какой силой нужно затянуть тесьму, чтобы было максимально комфортно. Он даже не ввязывает в узел ни единый волос, и считает это своей маленькой, гордой победой. Сань Лан целует его в кончик носа. Император Небес со спокойной душой отправляет своего Непревзойдённого трудиться на благо Призрачного Города и воспитывать молодого новорожденного демона. И только потом позволяет себе забиться в самый тёмный угол их дома и рыдать навзрыд, прижимаясь искусанными, обескровленными губами к эфесу Эмина, собирая его слёзы, сочащиеся из серебрёной глазницы.