Your kisses is my drugs

На улице моросит. Парень устало переставляет ногами по тёмным переулкам, недовольно щурясь, когда натыкается на яркие неоновые вывески клубов, откуда доносится больно бьющая по ушным перепонкам громкая музыка. Остановившись как раз напротив из этих вывесок, вчитывается, достаёт телефон из кармана спортивной кофты, открывает единственную беседу и вчитывается в сообщение — проверяет, туда ли он зашел. Незнакомый номер В клуб «Euphoria»

Вы

Ок

Сверив текст в телефоне с вывеской, он кивнул себе и, глубоко вдохнув, идёт ко входу, неохотно, очень медленно передвигаясь на дрожащих конечностях, и чувствует, как тошнота от волнения постепенно поднимается от желудка к глотке, буквально мешая ему нормально дышать. Показывает охраннику свой паспорт со скучающим лицом, мол, «Смотри, я давно совершеннолетний» или что-то в том роде, а потом быстро юркает мимо него, пока, не дай бог, его не возьмут за шкурку с подозрением, что он, возможно, подделывает документы, — бывало у него такое пару раз — и уже более-менее спокойно выпускает углерод из лёгких, осматривая помещение. — Вы Хан Джисон? — доносится до него приятный женский голос справа. Он кивает. — Вас уже ждут. Его проводят до какой-то двери за барной стойкой, открывают его, пропуская вперёд. Он аккуратно поднимается по полуразваленной лестнице наверх, судорожно дышит, боясь упасть на уверенную девушку сзади. Это будет большой стыд и позор. Навстречу ему попадались зажимающиеся парочки, наплевавшие на стыд, и такие индивидуальности, которые в состоянии кайфа просто не могли сказать что-то связного, не говоря и о том, чтобы просто стоять ровно на своих ногах. Как только лестница закончилась, перед ним появился небольшой коридорчик с пятью дверьми. Девушка, о которой он благополучно позабыл, витая в мыслях, показывает на одну из них, фальшиво улыбаясь, кланется и уходит прочь, чувствуя отвращение рядом с ним. Джисон тихо стучит три раза, аккуратно, словно, если стук будет чуть громче — его застрелят. — Войдите. — приглушённый стенами грубый голос прокашливается. И Хан входит, пусть и страшно. — Так это опять ты? Опять так мерзко режет по ушам. Он стыдливо опускает голову, как будто он не перед наркодилером, а перед мамой. Опять так мерзко режет по ушам. Коротко кивает: — Мне как обычно. — Как обычно. Хочется уже выть от отвращения к себе. Но он только теребит нитки на рукавах, так и не подняв взгляд. На стол падает небольшой пакетик с кое-каким содержимым. Джисон только тянет руку, чтобы взять, но его за запястье перехватывают, не давая возможности вырваться. — Хотите, я тебе сделаю скидку? — он как-то странно улыбается, можно сказать — хищно, — а в глазах заметен странный блеск. Хан, боязливо отцепляя чужую руку, размышляет, потом еле заметно кивает. — Хорошо. Парень снова протягивает руку к пакетику, но его опять отдергивают, словно играют с ним, как с собачкой. Хану кажется, что это так и есть. — Нет-нет, не так. — он убирает под шокированный взгляд Хана пакетик к себе в карман и достаёт из другого два других. — Я тебе предлагаю попробовать другие виды кое-чего, — умалчивает, чего именно. «У стен есть уши». — Так, поразнообразить вкусы. Зато, два сразу и со скидкой. Увидев замешательство, он тихо рассмеялся: — Бери-бери, — словно он его родной дядя, тайком отдавая сладости. — пока можешь. Оплатив мужчине, Хан клонится и поспешно пытается сбежать из душного места, давящего на его внутренности, чуть не врезавшись в дверной косяк. Стоило ему оказаться на улице, он наконец замечает, как же были напряженны его плечи от волнения. Расправив спину и пошевелив костями не без отвращения от хруста, Джисон накидывает на голову капюшон и идёт домой, где его никто не ждёт, кроме давящей на рёбра комнаты и душащего стыда перед вечно грустной родительницей. К разочарованию Хана, его мать пришла раньше, чем сам блудный сын. Он со смесью грусти и раздражения смотрит на потрепанные женские туфельки у порога пока разувается и пытается незаметно пробежать в комнату, подобно мышью, но женщина на кухне, облокотившись о дверной проем, сердито с треском рушит его желания. Она всё знает. Давно. И уже практически смирилась с позорным адом. — Джисон. — идёт в глубь обшарпанной квартиры, оборачивается, взглядом подзывая сына. — Разговор есть. Этого и боится маленький ребенок в голове парня. Волнение вместе со страхом схватывает его тело в тиски, не давая шанса выбраться из когтистых лап. Кое-как проглотит вязкую слюну, решившей встать на пути кислорода к легким, он вяло идёт на кухню и садится за стол, нервно перебирает нитки старой футболки, — ему очень страшно, до жути под рёбрами, — так и не подняв взгляд на женщину. Стыдно, очень стыдно. И страшно. — Ты когда-нибудь прекратишь? — но разве она не понимает, что это всё бессмысленно начинать? Тяжело выдохнув, ставит перед ним когда-то любимую кружку, из которой он часто пил зелёный чай, пока был маленьким. Сейчас он и воду редко пьёт, не говоря и про другие напитки. — Это… Надоело. Он знает. Всё прекрасно понимает, но ничего не может сделать. Или не пытается. — Мам… — тихо, практически шёпотом. — Я… — Ты мне противен. — она наливает в его кружку из чайника остывшую воду. — Я не могу... Принять этот позор. Жить с этим не могу, понимаешь? Он всё прекрасно понимает, просто… — Джисон… — он робко поднимает взгляд, наконец позволяя себе всмотреться в черты. На лбу да и на всем лице полно морщин — часто плачет бедная женщина по ночам от бессилия и бесполезной ненависти к себе и своему дитя; когда-то милые пухлые щеки теперь пропали; глаза... В них одна тоска. И ему стало как-то совестно, что из-за него когда-то яркая женщина с заразительным смехом теперь стала тусклой костлявой массовой с парой сединой на голове в её сорок лет. Родительница поднимает голову к потолку, вытирает свои слёзы, молится, а потом продолжает. — Если это вот всё продолжится, то я просто выгоню тебя из дома и не посмотрю на то, что ты... Мой сын. А знает ли она, что это никогда не закончится? Или, если и закончится, то не в этих стенах? Джисону больно и смешно от её слов. Он готов рвать эту дырявую ткань с подсолнухами на столе и вместе с этим смеяться до боли в груди, пока не задохнётся и умрёт. Но пока он молча встаёт и идёт в свою комнату, закрываясь там на замок. Оседая на пол, парень вслушивается в звуки по ту сторону двери: шаги в сторону двери, тяжёлые вздохи полны грустью, какие-то шептания и, наконец, хлопок двери. Значит, — радостно думает Джисон, — она наконец-то ушла. Он идёт к своему столу, кладёт на него эти два пакетика и, вытерев руки об старые потрепанные спортивки, берет с верхнего ящика ржавые ножницы, с нервозной нетерпеливостью кое-как разрывает конец одного из пакетиков и высыпает малое содержимое на стол. Из полупустого стаканчика слева достаёт ручку, вытаскивает чернила и в предвкушении подносит конец к порошку на поверхности, вдыхая его. Странно. Вроде ощущения и похожи, но точно тут кое-что не так. Джисон, дрожащими пальцами, пока ещё в сознании, переворачивает пакетик и видит бумажку, где крупными буквами написано: «КОКАИН». Он со злостью сжимает в ладонях пакет и кидает его на пол, совершенно не заботясь о том, сколько он потерял из-за своей глупой агрессии. Потом обязательно пожалеет. Ему хочется истоптать в пол это, он даже успевает встать, но с грохотом падает на пол из-за нарастающего сильного головокружения, мерцающего перед глазами с больным шумом в ушах. Он испуганно доползает до двери и еле приоткрыл дверь, пытаясь успокоить гул в ушах, напоминающий ритм сердца после бега от стаи собак и своих страхов. Дома никого не было — только он, паника и наркотическое опьянение. Он закрыл дверь и, чтобы было лучше, — на замок. Аккуратно встаёт, шатаясь, и идёт к кровати. Садится, но в сон не клонит. Обычно, он ненадолго бывал в экстазе, находясь между реальностью, сном и каким-то вселенским бредом, а сейчас спать не хочется. Не может. Он, на удивление , чувствует себя полным сил, как будто пробежал минимум 20 километров и, может быть, ещё пробежал бы. Хан медленно спускается на пол, чувствуя себя так гораздо лучше, — на полу нет подогрева, потому оно холодное, а ветер из открытого окна сквозняком залезает под его черную футболку так, что пот не ощущается теперь так противно. Глубоко выдыхает, закрывает глаза и глупо улыбается этим ярким пятнам под веками. Он вытягивает руки, смешно ими размахивается в разные стороны и глупо, — слишком по-детски, — представляет, как ловит воображаемых зверей. Вот сейчас он поймал какую-то полосатую, искрашенную в цвета радуги рыбку, которая, выпячивая свои губы, что-то протяжно поёт, чуть ли не воет, но Джисону абсолютно всё равно на это. Он уже заинтересован выдуманному его больным мозгом белому мурлыкающему на груди пушистому коту. Переворачивается, грустно смотря на убегающего животного, растворившегося на полпути к кровати, и наконец успокаивается. Из-за этих воображений голова начинает болеть. А может, это и из-за стресса после разговора. Он не знает. Единственное, что Хану хочется сделать — ничего. Абсолютно ничего. Всё же, когда рёбра уже начинают ныть от жёсткости пола, ему приходится доползти до кровати, как бы трудно не было. Джисон скидывает одеяло на пол, потому что ткань неприятная, кожу раздражает. Потому что бесит. Всё бесит. Он прикрывает глаза рукой и раздражается истерическим смехом, выворачиваясь в приступе удушья, не задумываясь, раздирает зудящую кожу на шее. Спектр эмоций давит на него: ему смешно, плохо, он раздражен и вместе с тем — ему хорошо. Хорошо так, что Джисону кажется, как будто он не смеётся, а позволяет своим рёбрам жить самостоятельно, ходить ходуном и хрустеть при любом движении, а легкие — самостоятельно скручиваются, чтоб воздуха больше не было. Убивают его, Джисона. Успокоившись, переворачивается на спину и тяжело дышит, растирая открытые участки кожи. Но вскоре приходится встать, потому что солнце ужасно слепит ему глаза. Он задевает все предметы по бокам, не беспокоясь об хаосе, даже запинается о ковер и практически падает, но вовремя хватается за тумбочку, на которой стояла старая пыльная фотография и вертела воображаемая змея, решившая пролезть под кожу, проплыть по венам — к сердцу, где оставит свой смертельный горько-сладкий яд. Хан в ужасе отпрянул, смотря, как эта жидкая верёвка разделилась пополам, и одна часть поползла вверх по руке, предплечью — к шее. Она туго завязалась там узлом. Это ему напомнило мысли. Они тоже проникают глубоко под кожу и связываются кольцом на органах, лишь бы лишить жизни. Жизнь. Как же это смешно звучит. Джисон любил жизнь так же, как и она его. Он помогал ей убить его: душил себя слезами, руками, даже верёвкой; он часто ничего не ел, чтобы чувствовать, как голод раздирает его изнутри и закрывает аккуратно шею, с каждым разом нажимая всё сильнее; он глотал горстями всякие лекарства — лишь бы умереть. А в ответ получал страдания. И после, он узнал про вещество, которое дышит Смертью, и от неё не сбежать. Если ты передумаешь, после того, как попробуешь, — будет слишком поздно. Поздно, даже если ты только начал. Потому что Смерть уже была на твоих плечах, стоило тебе прикоснуться к ним. Она с удовольствием выпустит своих прислуг под видом галлюцинаций и убьёт тебя. Даже просить не надо. Он в первый раз попробовал случайно. Ему было страшно, да. А потом… Понравилось. А после и привык. Пробовал многое, но больше предпочитает наркоту. Потому что так легче. И приятнее. Он сдирает с себя остатки разума и наконец закрывает ненавистное окно. Он бы разбил его, но тогда было бы слишком холодно. — Ненавижу холод. — рычит отчаянно, почти хрипит от накатившейся злости. — Чтоб всё исчезло. Джисон еле доходит до постели и, споткнувшись об собственную ногу, падает на него. Как же он жалко выглядит со стороны, аж самому противно. Поэтому он разбил всё: от зеркал до себя. Ему противно смотреть на то, что похоже на него. «Сам виноват, — причитала его мать по вечерам в выходные, когда он осмеливался выходить из кромешного ада и вздыхать свежего воздуха. — Виноват, что довёл себя до такого. А теперь страдай. И не проси у меня ничего.» В тот день он хотел схватить женщину за волосы и разбить её голову на мелкие осколки об стену. Чтобы не слышать горькие слова, стекающие в уши и плывущие куда-то под сердце, закрывая путь крови какой-то обидой. Он переворачивается на спину и размышляет. Возможно, он и не был бы так зависим от Смерти, если бы… «Если бы» что? Если бы смог бы взять себя в руки и сделать всё самому, а не пытаться погрязть глубже? Или, может, в другом дело? Он вспомнил слова друга. «Если ты будешь только ныть и ничего не делать, — лучше не станет. Возьмись наконец всё в руки и борись до конца.» А Джисон этого не любит. Сопротивляться. Зачем? Куда проще плыть по течению, а потом с водой и прочим мусором пасть вниз, в ещё больший ад. Проще захлёбываться, но ничего не предпринимать. А если и попытаться, то кажется, что тонешь только глубже. Поэтому просто принять судьбу и медленно оседать на дно. Да, это даже звучит глупо. Он понимает. Но ничего не делает. Только ноет и всё. Он, возможно, даже поможет погрязнуть глубже. Раздерёт свои руки, чтобы было больно выбираться. Выколет глаза, чтобы не видеть. Что-нибудь сделает, чтобы остаться в тошном, но таком привычном гадком мирке. И считает, что лучше в этой ситуации вырвет сгнившее сердце. Потому что так проще. Он смеется над теми, кто серьезно пытается хоть чего-то добиться, если во рту нет золотой ложки. Зачем мучиться? Логика Хана очень проста: нет возможностей — нет смысла. Даже пытаться найти возможность не надо. Это же глупо. Но всё же, ему противно от своих мыслей. Он что-то понимает. Нет, он всё понимает. Но ничего не делает. Или не знает, или не умеет, или просто не хочет. Джисон аккуратно присел на кровать. Эффект постепенно спадает. Это хорошо. Он встаёт, всё ещё ловя некие признаки опьянения, и идёт открывать дверь в комнату, а после идёт на кухню. Чтобы просто посидеть и подумать. Наливает в кружку теплой воды, садится на стул с видом на двор и не пьёт. Не хочет. Поэтому возвращается обратно. Значит, — думает. — и спасаться не хочу. Значит, и так всё хорошо. Способность мыслить… Хан бы с удовольствием избавился от этого. А есть ли способ? Да. Есть. Он сразу знает ответ на этот вопрос. Ответит своей Зависимостью. Именно в состоянии кайфа нет мыслей. Или в состоянии, когда ты вот-вот умрёшь, но в последний момент что-то тебя отдергивает. Как будто Смерть зловеще заливается смехом и припевает: «Рано, дорогой, рано ещё». Но пока он, мечтая о своей кончине, практически безжизненно лежит на кровати. Единственное, что его выдаёт — вздымающаяся грудная клетка и лёгкое подрагивание пальц на руках. И поток мыслей в голове. Бесконечный поток из извилин перетекает в кровь и проходится по всем частям тела, не оставляя свободного места. Джисон буквально чувствует, как они сносуются по нему туда-сюда. Или это всё после наркотика? Он не знает да и не хочет как-то задумываться над этим. Внезапный щелчок входной двери его возвращает к реальности. Хан вскакивает с кровати, запутавшись в собственных ногах или простыни, — не особо-то его это волнует, — бежит к своей двери и, содрав клочок волос от волнения, содрогается от страха. В голове рой мыслей: «Это мать? Или кто? И так скоро?» — пока сердце стучит в ушах. Медленно приоткрыв дверь, он просовывает голову, наблюдая за происходящем. Это пришла его мать. А он даже не заметил, как прошло много времени. Так глубоко утонул? Женщина подходит к сидящему на корточках у двери парню с широкими зрачками и, как-то грустно хмыкнув, уходит на кухню, о чем-то бубня себе под нос. Она достаёт из шкафчика над мойкой старый бокал и налила туда остывший кипяток с привкусом железа, пару раз покрутила напиток, смочив иссохшие губы. Джисон понял и без слов, поэтому сразу же сел на табуретку, что рядом с дверью стояла. Чтобы мог быстрее сбежать, если потребуется. — Джисон… — тихо, почти хрипя. — Мне надоело это. Она понимает, что у нее уже нет столько сил, чтобы отобрать его из цепких лап и спасти. Потому что он не пытается даже. Не предпринимает попыток выбраться и вдохнуть свежего, пусть и загрязнённого пылью, воздуха. — Мам... — слишком жалко, аж тошно становится. Но она не собирается слушать пустые обещания. Не в этот раз. — Сын.. — отсекается. — Джисон. Глубоко вдохнув, женщина разворачивается и идёт в комнату — к удивлению младшего Хана — парня. Бросает усталый взор на беспорядок и направляется к шкафу, даже если и брать от туда нечего. Для вида. И чтобы наконец решиться. — Мам? — он всё же принял попытку аккуратно коснуться грустной женщины. Но вместо объяснений: — Где все твои документы? — он показывает ей на тумбочку у кровати. Она кивает. — А ключи? — разворачивается и смотрит, как её сын роется по карманам и беглым взглядом осматривает помещение с паникой под сердцем. Смотря на эти жалкие тревожные попытки найти что-то, она начинает чувствовать отвращение к себе. «Как я смогла вырастить такого…?» Поэтому, не дождавшись, когда он наконец вспомнит, куда в последний раз их дел, она быстро берёт документы и запихивает их в карман, тянет его за шиворот кофты к выходу, грубо разворачивает за плечи и выталкивает в подъезд, не забыв кинуть кроссовки напоследок. — Чтоб больше не возвращался! — и за спиной раздаётся хлопок двери, разбивающий крупицы еле живой души на более мелкие осколки. Теперь у него нет дома. А был ли он?