Disambiguation

Неожиданно раздавшийся стук в дверь нарушил заветную тишину, продержавшуюся в стенах небольшого кабинета на недолгие минут пятнадцать, пока владелец — мужчина средних лет, с сединой, тронувшей его виски за столь длительное время работы в этом учреждении, изобилующем на различные происшествия не самого приятного содержания, снизошедший до разрешения себе сделать кратковременный перерыв, прежде чем вернуться к кипе бумаг и медицинских карт, лежащих в художественном хаосе на рабочем столе — подал голос, позволив потревожившей его покой медсестре зайти. Та, не сразу, но таки заглянула в дверной проем, как бы заранее убеждаясь в безопасности законного проникновения, чтобы, наконец, зайти и предстать перед взором уставших, глубоко посаженных глаз, огражденных толстыми линзами прямоугольных очков, скользящих по переносице вниз при малейшем наклоне головы. — Доктор Джефферсон, — несмело подала голос юная брюнетка в форме медперсонала, с натянутыми, на пока еще изящные руки, стерильными перчатками, держащая небольшую книжку в кожаном переплете, которая сразу привлекла внимание врача. — Кажется, это принадлежало господину Райту. Я не знала, что делать, решила вот… Вам показать. Мужчина кивнул, как бы одобряя решение девушки, и протянул руку, в которую поспешно была вложена находка. Еле-заметно он усмехнулся, пройдясь кончиками пальцев по шероховатой, явно потрепанной временем, поверхности блокнота — а это был именно он — допустив идею о том, что все-таки порой мысли материальны. Тяжесть в руках оказалась приятной, учитывая толщину, края некоторых листов заходились волнами, свидетельствуя о достаточно долгом времени использования и о том, что их не раз перелистывали. Но зная историю прежнего владельца, зная то, с каким трепетом тот относился к этой вещице, доктор Джефферсон был уверен, что является первым, а возможно и единственным человеком, кому доведется пройтись по страницам, узнать, наконец, что в них кроется, понять, чем так отчаянно дорожил его пациент, что именно он скрывал, и что привело к тому, что случилось недавно. Естественно, врачебная этика не одобряет подобных посягательств на личное, однако, случай был неординарным, и этот небольшой акт нарушения границ мог бы поспособствовать раскрытию подробностей, которые так тщательно держал в тайне пациент, чем значительно осложнил работу Джефферсона. — Может, нам стоит сдать это в утилизацию, или связаться с… — Нет, — торопливо перебил медсестру мужчина, — Пока нет. Мне стоит изучить содержание, а потом сдадим куда надо. Можешь ступать. Девушка на мгновение засомневалась, явно захотела напомнить о недопустимости подобного, но взгляд очень вовремя зацепился за информационную табличку, выделяющуюся позолотой металлического покрытия на фоне груды бумаг и прочего хлама. «С. Джефферсон. Главный врач». Оставшись в одиночестве, мужчина вздохнул, устало отставив книжку и снятые очки. Он бы с удовольствием закрылся в кабинете на ближайшие пару часов, дабы разобрать содержание предмета, волею случая попавшего ему в руки, однако, должностные обязанности и начальство дышали в затылок. Обход отделений, небольшое совещание с начальством, контрольный осмотр «подопечных», и только потом — несколько свободных минут, которые он потратит на поиск вероятной зацепки в деле, что грозило стать пятном на его репутации и совести. *** Монотонный звук доносящийся из старого, виды видавшего телевизора с жидкокристаллическим экраном, кое-где покрытым трещинами, но с любовной бережливостью протертого до блеска, нарушал глубокую тишину помещения, едва освещенного лучами только взошедшего солнца, воровато пробирающимися через незатянутые шторы, на которых время оставило свой след в виде многочисленных несуразных и несочетаемых заплаток. Едва зарождалось начало дня, вызывающее своим наступлением весьма противоречивые чувства среди людей: одни ему радовались, приветственно улыбаясь, покидая нагретые за ночь постели, раздвигая шторы, чтобы сполна насладиться столь редкими мгновениями теплого небесного сияния, готовили завтрак, напевая популярные мотивы, частенько доносящиеся из радиоприемников, или телевизоров — это кому повезло их заиметь — восхваляли новое начало, новую возможность. Они с особым удовольствием трапезничали — одни, или в кругу семьи — чтобы набраться сил для предстоящих дел, готовились к рабочему дню и последующему времяпровождению в кругу близких или друзей. Другие же, повыше натягивали одеяло, отказываясь от созерцания восхода солнца, от завтрака, от песен, настраивающих на позитивный лад. Они желали скрыться, продлить ночь, продлить темноту, на последнем издыхании уцепиться за ускользающую безмятежность, бесцеремонно стертую волею небесного светила. Были и третьи, которые особого значения этому процессу не придавали, действовали, словно механизм, заводные часы, ровно в назначенное время начинающие свою жизнедеятельность, если можно так назвать их бесцветное существование. Проснуться, пойти на работу, вернуться домой, лечь спать, чтобы с утра заново повторить все то же самое. И так день за днем. Им нет дела до необычайно яркого солнца, до ночной тишины, до изменений в окружающем мире. К каким же относился Дэниел Райт? Он не выходил на балкон, чтобы понежиться под теплыми лучами, не прятался под одеялом, отчаянно цепляясь за остатки утерянного сна, не вскакивал с постели, как автоматизированный робот, чтобы проделать несколько рутинных действий и отправиться на работу. Он просто дожидался момента, когда сможет хотя бы сделать свободный вдох. Комнату явно не проветривали давно: воздух был настолько затхлым, настолько концентрированным, что казалось, будто клубы дыма от недавно выкуренных сигарет все еще плотным маревом продвигались все дальше, вглубь, стремясь отыскать проход на свободу, чтобы слиться воедино с потоком не менее загрязненных воздушных масс — видимо, поредевших сегодня — проплывающих над пробуждающимся городом. Мутный и расфокусированный взгляд непрерывно следил за движением губ ведущего, который с почти фанатичным энтузиазмом вещал о поднятии экономического уровня в стране за прошедший год, о скором преодолении демографического кризиса и об успешных результатах программы по снижению преступности, пока слух отсутствовал напрочь, будто все пространство вокруг — сплошной вакуум, непроницаемый для звуковых волн, и единственным способом восприятия информации было чтение по губам говорящего. Это околокоматозное состояние длилось уже почти полчаса с момента пробуждения Дэниела, неподвижно лежащего на диване с зажатой в ладони подвеской и прожигающего дыру на лбу ведущего, пока луч солнца закономерно прожигал дыру на сетчатке его глаз, цвет которых в непривычно ярком освещении обретал золотистый окрас. В такое состояние он впадал каждый раз после сновидений, преследовавших его вот уже несколько лет с периодичностью, закономерность которой ему так и не удалось вывести. И каждый раз картина вырисовывалась все та же: пробуждение в почти парализованном состоянии, металлическая подвеска, нагретая теплом сжимающей ее ладони, стеклянный взгляд, устремленный куда-то в никуда, полное отсутствие мыслей. Он уже знал этот механизм наизусть: минут десять пройдет, прежде чем он сможет нормально дышать, двигаться, еще через двадцать минут он выпустит из рук подвеску, начнет воспринимать происходящее вокруг, слышать и видеть, выходя из оцепенения, а потом дотянется до полупустой пачки наидряннейших сигарет и закурит, вконец уничтожая остатки хоть какого-никакого кислорода, витающего в застоявшемся воздухе гостиной. Знакомые этапы наступали один за другим, вот уже парень смог убрать назойливую прядь отросших волос, загораживающих вид на экран, и вовсе не из-за того, что ему было интересно смотреть очередной репортаж о какой-то фабрике, ее производительности и прочей ерунде, нет, просто было больновато. Ощущения явно не из приятных, когда в и без того высохшие, из-за отсутствия долгого моргания, глаза тычется нечто инородное, вроде волос, хоть и достаточно мягких. Из рук выскользнула подвеска, а значит, можно попробовать сдвинуться с места, чем и занялся ее владелец. Кряхтя словно доисторический дед с выжженными напалмовым дымом легкими на далекой вьетнамской войне, не до конца разрушенными фосфорным газом, но и негодными для определения «здоровые», Дэн приподнялся, не без труда после сонного паралича, опустил ноги на пол, нащупав тапки, сел, сфокусировал взгляд на все еще дрожащих руках. Он устало протер глаза, зачесал волосы назад, создав особый вид хаоса на голове, присущий текстуре его шевелюры, унаследованной от матери. Все еще сохранился легкий шлейф мыла, которым он пользовался вчера перед сном, не до конца загубленный смолистым дымом дешевого курева. По давно изученному механизму он потянулся за пачкой, чтобы принять утреннюю дозу яда, которым за прошедший год знатно наполнил свои легкие, и как назло вспомнил, что еще вчера вечером добил последнюю зажигалку, и так работавшую через раз. С разочарованным вздохом Дэн откинул голову на спинку старенького дивана — некогда кожаного, ныне просто покрытого случайно найденным в шкафу одеялом в крупную сине-белую клетку — навскидку оценивая свою лень по десятибалльной шкале, выявляя вероятность того, пойдет ли он в ларек за зажигалкой, или нет. А курить хотелось. Мозг окончательно заработал, когда парень, наконец, обратил внимание на окружающий его амбиенс, придя к умозаключению, что такими темпами ему сигарета не очень-то и нужна, чтобы накуриться, учитывая то, какой затхлый был воздух. И дышать стало уж как-то совсем тяжко. За прилично долгое время существования в подобных условиях тотального пренебрежения к жилищу и собственному здоровью, Дэн привык не замечать творящееся вокруг, однако, бывали моменты наподобие этому, когда становилось совсем уж невыносимо терпеть это импровизированное заключение в газовой камере, и тогда парень нехотя выползал из своей берлоги на свет, чтобы дать фору легким перед очередным затяжным заходом самоудушения. Исключением были еще рабочие дни, когда не по собственной воле приходилось покидать жилплощадь, ведь страх голодной смерти дышал в затылок, стимулируя инстинкт самосохранения, и тогда мозг выходил из своего болотного комфорта, заставляя весь организм работать как слаженный механизм, дабы обеспечить Его Величество жизненно необходимыми средствами, а потом, по возвращении в свои четыре стены, он снова превращался в нечто бесформенно-ленивое, вынуждая владельца день за днем делать то, что поспособствует снижению объема работы этой эгоистично-гедонистичной жижи в черепной коробке. Дальше продолжать отсиживаться смысла не было: холодильник пустовал, как и желудок, после достаточного количества выпитого алкоголя за прошлую ночь, о чем свидетельствовали пустые банки пива, валяющиеся среди общего беспорядка, царящего на небольшом журнальном столике. Зажигалки не было тоже, а значит, в магазин заглянуть придется по-любому. Отыскав среди им же сотворенного бардака бутылку минералки и осушив ее за один раз, Дэниел поднялся с места, пошатнувшись от резкой смены положения, доковылял до входной двери, нерешительно замявшись перед ответственным моментом. Надо бы себя в приглядный вид привести. На это уйдет не так много времени, зато из дома он выйдет с чистой совестью. Может быть это было всего лишь отговоркой для оттягивания момента, ведь так не хотелось покидать стены апартамента в единственный выходной. Дэн считал этот день отдушиной в череде безумной рутины, дорожил им как зеницей ока, не желая тратить ни единой минуты впустую, уж тем более, на поход за продуктами. Увы, придерживаться этой позиции получалось не всегда. В очередной раз избежав столкновения с собственным отражением в зеркале, Дэниел навел относительный порядок во внешности, даже переоделся, прежде чем по второму дублю отправиться к выходу. И все-таки, не пойдя на поводу лени и своего кредо «ни шагу из дома в выходной», в этот раз он не вернулся обратно на диван. Темноту прихожей тут же развеяли лучи утреннего солнца, свежий воздух вытолкнул из легких всю дрянь, стоило только открыть дверь, вынудив бедолагу разойтись нечеловеческим кашлем из-за контраста насыщенности кислородом, так еще и поежиться от прохлады осеннего дуновения ветра — несильного, но достаточно ощутимого. Дэн вышел на площадку: общий балкон, обшарпанный, с обветшалыми перилами, едва ли способными удержать вес взрослого человека, выходящий на лестницу, что ведет на нижний этаж, и только пройдя все этажи — если бы он жил на последнем — можно было бы покинуть здание. Таких однотипных построек в этом районе хоть пруд пруди. От всех веет каким-то глубоким отчаянием, безнадегой и смирением. Невооруженным глазом можно увидеть то, как сами постройки вместе с жителями проходят все эти стадии, как переход из отрицания к принятию. И пахнут они тоже одинаково уж наверняка: овощной зажаркой для супа, приготовленной на самом дешевом масле, запахом стирального порошка и сигаретным дымом. Это без упоминания нечистотных подробностей, которые вполне присущи подобным областям с застоялым флером упадка духа, что тщательно пытаются избегать жители всевозможными путями, порой не самыми здоровыми. Благо, Дэниел заселился на четвертом этаже, и смрад не достигал его носа. Среди всей этой неблагополучной картины серого бытия была причина, по которой Дэну нравилось иногда выходить на балкон и проводить там время. Толстая, пушистая и очень самодовольная причина, которая расхаживала по округе и брала взятку с каждого обитателя, невзирая на возраст и достаток. Кот, по кличке Марбл, частенько гулял близ его квартиры, и, если подворачивался случай и сходились звезды, охотно угощался тем, что предложит хозяин. Что ж, даже коты в этом районе не особо привередливые. Завидев старого приятеля, Дэн присел на корточки и подозвал пушистого обжору, который тут же откинулся перед ним на мраморно-полосатую спинку и подставил пузо под ласковые руки. Ластится, плут усатый, а как только получит долю, так сразу сбежит. Немного поигравшись с котом, парень поспешил обратно в квартиру, за угощением, заодно оставив дверь открытой, чтобы хоть немного проветрить помещение. То ли из-за запаха, то ли из-за привычки есть на балконе, Марбл заходить внутрь не стал, принявшись нежить свое брюшко под столь редким солнечным лучом. Долго ему ждать не пришлось. Положив коту банку с остатками консервированного тунца, Дэн присел, принявшись наблюдать за чужой трапезой. Было что-то очаровательное в этих свободолюбивых животных — быть может, именно свобода, отсутствие ограничений, которые сковывают людей, и на которые чхать хотелось им. Они не привязываются, используют свое окружение по максимуму, даже людей — чертову высшую ступень эволюции. Их не обременяют эмоции и мысли, которые так и травят разум и все существование каждого человека, даже самого счастливого в этом мире. Они сами по себе, сами себе хозяева, им не нужен никто, чтобы чувствовать себя полноценными. Они купаются в любви, взамен не отдавая ровным счетом ничего, в отличие от некоторых людей, что сгорают дотла во имя ближних, во имя тех, кому они готовы подарить себя до последней капли, причем, часто безответно и напрасно. Пожалуй, если и есть понятие реинкарнации, Дэн хотел бы переродиться в кота. Свободного, не обремененного ничем мирским, кроме желания поесть и наплодить потомство. Глубинные размышления прервал застарелый скрип — тягучий, долгоиграющий, будто множество лет металл подвергался воздействию природных явлений, вызывающих неизбежную коррозию — исходящий от двери соседней квартиры, и Дэниел невольно представил, как он сам скрипит точно так же, когда пытается подняться с постели после очередного паралича. С соседями особо контактировать парень не любил, поэтому он хотел было быстро мазнуть ладонью по пушистой спинке кота и ретироваться, да не тут-то было: сытый и довольный комок шерсти решил одарить его своим царским вниманием подольше, удобно устроившись на коленях. И кто он такой, чтобы отказать хвостатому приятелю? Пришлось сидеть и ждать, когда Марбл сам соизволит покинуть нагретое место, а значит, столкновение с соседом было неизбежным. Сосед, к слову, поселился недавно: буквально пару дней назад. Согласно словам миссис Джонсон — пожилой дамы, живущей этажом ниже, с которой изредка общался Дэн, и представляющей из себя сборник самых последних новостей и сплетен — молодой человек этот излишне неприветливый и угрюмый. Он даже показался несколько опасным старушке, что может быть как правдой, так и продуктом старческого маразма, так что заранее делать выводы не стоило уж точно. Конечно, парень не рассчитывал так рано с ним встретиться — в прямом и переносном смысле — однако воля случая такова, а значит, стоит присмотреться, что за человек будет жить у него почти под боком. Дверь квартиры, как и в его собственной, открывалась наружу, из-за чего загораживала обзор. Достаточно долгое время никого не было видно за ней. Видимо, сосед пытался привыкнуть к смене освещения. Кот, словно почувствовав, как сместилось внимание Дэна с его великой персоны на кого-то другого, начал капризничать, методично уничтожая ткань джинсов острыми когтями, и без его помощи потертых и заношенных, из-за чего пришлось прибегнуть к нейтрализации почесыванием живота. Наконец-то показалась фигура соседа. Как бы сильно Дэн не любил предрассудки и сплетни, в словах пожилой соседки он нашел долю правды. Человек, вышедший из квартиры, полностью соответствовал описанию, а первое, что заставило парня задуматься о правдивости слухов — тяжелый холодный взгляд, которым он был щедро одарен сразу же. Реальность точно сходилась с описанием: молодой человек, высокий, что даже «метр восемьдесят» Дэниела не шли ни в какое сравнение, блондин со светлыми глазами, во взгляде которых читалось сильное раздражение. Вся палитра внешности так и разила холодом, а темный цвет одежды, в частности преобладающий черный, придавал мрачность общей картине. Может быть все дело в раннем подъеме, ведь бывают же люди, которые некоторое время после пробуждения пребывают в не самом лучшем распоряжении духа, или в чем-то еще, но кроме жалких предположений мозг не был способен на генерирование чего-то более приближенного к истине. Не хотелось верить в то, что причина этого убийственного взгляда — сам Дэн, устроивший на площадке акт милосердия и добродетели, тем самым разбудивший соседа. Еще раз презрительно осмотрев рассевшегося с котом парня, причем, уделив последнему явно больше внимания, незнакомец устремил взор льдисто-голубых глаз куда-то в даль, облокотившись на перила. Он сжимал в руках пачку сигарет, такую же, как у Дэниела, да и у всех курящих людей в этом и близлежащих районах. Исключительно отвратительные, дешевые, производящиеся для широкого потребления малоимущими гражданами, с едким дымом, запах которого просто нереально выветрить с одежды. А еще у него была зажигалка. — Доброе утро. Я бы не советовал сильно прилегать к ним. К перилам, то есть. Неловко усмехнувшись, Дэниел остервенело загладил кота в порыве волнения, отчего Марбл недовольно зашипел и покинул его объятия, в отместку хлопнув пушистым хвостом по лицу. Воспользовавшись случаем, он поднялся и отряхнулся. Сосед снова бросил на него безразличный взгляд, так ничего и не сказав, закурил. — Они совсем не прочные. Знаешь сколько людей свалилось? — Парень пошарился в карманах, потратив уж слишком много времени на то, чтобы достать пачку и вытащить сигарету из нее. Все-таки, заводить знакомства не его конек. — Извини, конечно, но не одолжишь мне зажигалку? Моя совсем концы сдала. Повисла неловкая тишина, в течение которой Дэн уже сто раз пожалел о том, что попросил об услуге, да и вообще заговорил в целом, ведь никакого внимания к его персоне обращено не было. Незнакомец продолжал смотреть в неизвестном направлении максимально игнорируя его существование и методично выпуская клубы дыма изо рта и из носа, как будто хотел поскорее закончить неудачный перекур в неприятной компании. Парень совсем уж поник, не надеясь уже ни на что, однако зажигалку ему все-таки протянули. — Ох, спасибо! Ты меня знатно выручил. С утра аж зубы сводит, так курить хотелось. До магазина-то далековато. Ах, да… Меня зовут Дэниел Райт, я твой сосед, вон моя квартира. И снова все то же молчание. То ли этот человек и вовсе не умеет разговаривать, то ли нелюдимый до невозможности. А может он и вовсе высокомерный тип, не ставящий окружающих ни во что? Дэн сделал глубокую затяжку, словив легкую эйфорию от первого приема никотина с утра. Вдох, воздействие углекислого газа на мозг, вызывающее небольшое головокружение и слабость в коленях, после которых наступает долгожданное расслабление. Он забыл про свое предупреждение и прислонился к деревянным перилам, наблюдая за соседом. Вроде и не похож на зазнавшегося идиота. Луч солнца удачно падал на лицо, очерчивая рельеф, подчеркивая точеные скулы и выразительный профиль с прямым носом, пересекал глаза, переливающиеся стальными оттенками в подобном освещении. Обычный парень с привлекательной внешностью, если бы не его странное поведение. Докурив, расстроенный и смущенный своим глупым положением, парень поспешно схватил жестяную банку, из которой кормил кота, воровато окинул взглядом молчаливого соседа в последний раз и попытался, как минимум, утешить себя тем, что он попробовал пойти на контакт, а уж если нет отдачи, то тут ничего не поделать. — Ноа, — раздался спокойный, довольно низкий, размеренный и такой же холодный голос, как и вся внешность этого странного человека, и ответ оказался настолько неожиданным, что разочарованный Дэн чуть было не подпрыгнул на месте. — Меня зовут Ноа. — Очень приятно! Обращайся, если что-то понадобится! Дэн и сам не заметил, как неорганично высоко прозвучал его тембр после полученного ответа в виду взволнованности и шока от собственной смелости. Так и не услышав ничего более, он убрался восвояси, поздравив себя с маленькой победой.