двум смертям не бывать

Музыка захлестывает и вмиг становится резче. Басы в песне не долбят по ушам, как обычно, а проникают под кости — мозг пробирает мелкая дрожь, волна которой проходит по всему телу. Чей-то певчий голосок рядом пытается подпевать солисту, но его голос затмевает десяток других. Эта песня точно не должна заканчиваться, ведь его сказочный вечер только начался. Девушка рядом двигается умело, но почему-то совершенно не в бит. Он сам начинает чувствовать все ритмы почти осязаемо, прикрывает глаза и отдаётся ощущениям полностью. Последняя тяга отдаёт горечью, но он не кривится. Ведёт напоследок по позвонкам танцовщицы длинными бледными пальцами, чувствуя каждую мурашку на её теле, и выходит из комнаты. Квартира, которую они сняли на вечерок для этой завораживающей вечеринки, оказалась холодной. Чуя уселся на кухне, выбирая в баре алкоголь, и поежился от сквозняка, что дул прямо в спину. Ему хотелось тепла, желательно кого-то чужого и красивого. Слишком скучно ему вдруг стало находиться одному. Бакарди умело восполняет собой пробоину в теплоизоляции Чуи. Сначала тот хлещет с горла пару-тройку глотков залпом, но запоздало вспоминает о манерах: аристократ он или кто? Приходится лезть на верхнюю полку за стаканом и наливать алкоголь в ёмкость. — Ты че один тут виснешь? — в его личное пространство врывается парень и очень нагло забирает стакан, выпивая всё, что он лил для себя. Но Накахара быстро забывает об обидах за разговором. — Пью вот, — он несколько раз моргает, чтобы разглядеть, кто перед ним стоит. Тачихара щелкает пальцами перед его глазами. — Обдолбанный? — Тачихара весело хмыкает. — Чем? — Ложь и клевета. Чуя ухмыляется и выходит из комнаты, так и не налив ром в стакан. Но его это мало волнует: в целом пить из горла гораздо удобнее. В доме три комнаты и кладовая с кухней, так что вроде проблем с пространством быть не должно было, но людей на эту тусовку кто-то позвал немерено. Накахара пытался отыскать удобное и желательно сидячее место для себя, но так ничего и не нашёл. В итоге пришлось опереться на косяк арки в проходе, которая тут была вместо двери. Это была гостиная с двумя длинными диванами и главным столом со всей выпивкой. В углу висел телевизор, с колонок которого играла музыка, в другом углу — разбитая ваза и бескультурно целующиеся молодые люди около неё. Чуя оглядывал присутствующих свободно и легко, выбирая компанию на ближайшие несколько часов, и перешел в наблюдение дивана. На одном, который стоял спинкой, в центре развалился шатенистый паренёк. Чуя прищурился: прическа казалась знакомой, но он не мог вспомнить, где видел. Придётся подойти. Но вряд ли стоило это делать. Выкуренный косяк очевидно замедляет мозговую деятельность. Пошёл бы себе в другую комнату, а лучше вообще домой. — Накахара? — парень не выражает бурных эмоций, как сам Чуя, но он тоже достаточно удивлён: интонация, блеск в глазах и даже лёгкий шлейф эмоций на лице. Это новость. Что самое интересное: то, что привлекло парня едва ли не первым — скрученная купюра на столе. И она лежала в подозрительной близости от того, кто тремя крестами клялся никогда в этом не погрязнуть. — Я вижу, и у тебя много новенького, — пытаясь перекричать музыку, ядовито усмехается Накахара. Рядом с его старым другом свободно и расслабленно уселась Акико Йосано, с хитрым прищуром потягивая что-то из стакана. — Об этом хочешь поговорить ты? — бровь Дазая взлетает вверх в притворном удивлении. Он стал слишком эмоционален. Разогретое крэком либидо Чуя суёт глубоко и надолго: не встречал никогда язвительного Осаму? Да он только таким его и видел последние несколько недель перед их долгим расставанием. — Поговорим? — Чуя, сам не понимая на кой черт, кивает к выходу. Ох, убиваться о своём решении он будет сполна, но кто вообще думает о последствиях? Дазай с полсекунды думает, мешкается, однако всё же отставляет свой бокал и высовывает из-под Йосано руку. Чуя уже пожалел, что решил скурить что-то посильнее именно сегодня. Сейчас его эмоции почти невозможно усмирить и вряд ли он отлично их скрывает от окружающих. — Твоя ревность тебя погубит, — проницательно замечает Дазай. — На хую я твои замечания вертел, — легко отзывается Чуя и едва удерживается от того, чтобы пихнуть его в спину. Шёл — иди, помалкивай. Будет время новости рассказать. Ненависть вперемешку с кучей других эмоций сочится через край. Чуя уже сам не может разобраться в чувствах, он пытается просто свести их к минимуму: с него хватит чистой ненависти и совсем чуть-чуть пассивной агрессии. Он не собирается признаваться себе, что скучает. Что хочет вцепиться в него и прижать к вот этой стеночке, и плевать, что чужой черный худак замажется побелкой. Чуя останавливается на лестничной площадке, не собираясь выходить на улицу. Ветер развеет весь эффект, а он не за тем двадцать минут раскуривал эту самокрутку. При всём желании быть как можно холоднее рядом с Дазаем, чтобы отзеркалить боль, быть в состоянии аффекта Чуе хочется больше. — И че ты хотел мне сказать? — Дазай лениво опирается на перила бёдрами в силу роста и достаёт сигареты. Чуя издевательски выгибает бровь, но Дазай пресекает это моментально: — Не еби мне только мозги этим. Я бы выслушал тебя два месяца назад, но сейчас просто съебусь. Чуя скрипит зубами, но не налегает. Парень он взрослый, да и Чуя не устраивался мамашей подрабатывать — пусть сам распоряжается. Накахара лишь благодарно принимает предложенный табак, прикуривая от чужой зажигалки. Горячее касание ладоней о щеки, когда он прикуривает, распаляет, и Чуя в который раз за последнюю минуту корит себя за то, что решил скурить этот подготовленный на особые случаи косяк именно сегодня. Ему стоило по тихой объебаться тем, под чем сейчас стоит Дазай: это точно что-то успокаивающее, что-то, под чем он смог бы не думать только о его бледных руках и прикрытых от скуки глазах. Ссаный Осаму. — Давно подсел? — только и спрашивает Чуя, давая понять, что не намеревается устраивать скандалы. Он свободно стоит у окна, засунув руку в карман, и свысока глядит на Дазая. Заводит светскую беседу, чтобы скрыть все недовольства: это беспроигрышный вариант. Они накурили тут прилично: Дазай делает глубокие и длинные тяжки; Чуя же, наоборот, курит быстро и мелко. — Балуюсь по субботам, — пожав плечами, ответил парень. Он вышел без стакана, но Чуя видел, как тот хотел сделать глоток. — Йосано как-то подкинула, а я от халявы не отказываюсь. Чуя, не выдержав, всё же едко усмехнулся. Он столько прессовал его раньше за слабую травку после рабочего дня, а сейчас сам утопился в чём-то, до чего даже сам Чуя не дошёл. С ним он не хотел пробовать — всплывает в воспоминаниях, и обида в который раз раздирает нутро. — А, ну раз Йосано, — картинно понимающе кивнул Чуя. Держать себя в руках становилось куда сложнее и он чувствовал, что нить терпения натягивается с запредельной скоростью. Ещё чуть-чуть, ещё одна неосторожно брошенная фраза — и он накинется на него. Либо с истерикой, либо с возбуждением. Тут уж как карта ляжет. — Это всё меняет. Дазай устало вздыхает так, словно они женатая пара, а Чуя — ревнивая жена, которая вновь ругается на изменщика. — Перестань смотреть на меня так, как будто я виноват во всех бедах, — Дазай не просит, а приказывает, туша окурок о белую стену. Он оставляет грязный отпечаток и не похоже, что особо волнуется насчёт этого. — Да не смотрел я на тебя так, — почти миролюбиво начинает Чуя. Ниточка держится на Божьем слове. — Просто странновато. — Странновато, что я смог очухаться от нездоровых отношений? — скептически спрашивает Дазай. Непривычно не слышать от него ругательств и оскорблений при нарастающей ссоре — обычно только на этом и парирует. — Странновато, — агрессивнее, чем стоило, разворачивается Чуя, едва не рыча, — что со мной ты праведник, а анаша — твой злейший враг. Но как только подружка Ацуши подсыпала кокса, так это за милую душу. Как-то лицемерно получается, не находишь? — Ты обвиняешь меня в лицемерии? — Дазай разгорается, махом оказываясь рядом с Чуей. Они поравнялись, оба выпрямляясь, чтобы казаться выше и налегать с большей силой. Дазай смотрел прямо в глаза, собираясь смутить этим Чуя, но он совершенно забыл, каким его бывший родной бывает под приходом. Прокол у гения получился, как же так вышло? — Тебя это вообще ебать не должно, — он склоняет голову, чтобы заглянуть в глаза. — В надзиратели мне заделался? Разница в росте у парней была огромной. Дазай горбился так, что стоило начать переживать за его осанку. Чуя же, наоборот, гордо вздирает подбородок и смотрит свысока. Ему уже не пятнадцать, он не ссытся от тяжелого проспиртованного дыхания себе в лицо. Он научился переключаться на мелкие детали, и теперь его привлекают чужие венки на руках, спадающие на потный лоб локоны и, черт, широкая струя дыма, нагло выпущенная прямо в лицо. Сладкий аромат рассеивается, разбиваясь маленькой тучкой об его острые черты. Дазай курит шоколадные сигареты. Они с ароматом совершеннолетия Чуи. Дазай тогда уже было восемнадцать и они решили угоститься парой бутылочек какого-то сладкого пива в честь праздника. Это был тихий вечерок на пляжном берегу. Волны бились о песок, не доставая до парней всего ничего, а ветер веселил пряди и щекотал торс: Чуя так и не оделся после короткого заплыва. Морской запах заполнил всё вокруг, обволакивая их со всех сторон, и тогда Чуя впервые закурил. Чтобы развеять этот солёный привкус, он сделал последний глоток из бутылки и, чуть поковыряв, всунул ее в песок для устойчивости. Как сейчас помнит серый, почти стеклянный взгляд, что уставился на него снизу. Дазай лежал у Чуи на коленях. Он тогда скривился, бубня что-то о том, чтобы не дымил больше рядом с ним. А сейчас стоит в опасной близости и выдыхает один за другим прямо в его нос. Слова Осаму — пустой звук. — Отъебись от меня, — напоследок кидает Дазай, поставив точку в своей гневной (столько эмоций для него — точно гнев) тираде (три связных предложения подряд у Дазая — это уже монолог). Но Чуя как-то резко разогрелся. Как по щелчку сменив настрой, он больше не светился ярой агрессией. Теперь ему было весело, он жаждал поиграть. — А то что? — он сделал выпад так, что Дазай не успел среагировать. Поставил на неожиданность и прижал того к стене так, чтобы теперь слушали его. — Киданешь меня? Давай, два раза не умирают. Чуя с вызовом смотрит на Дазая. Он знает: отказать ему бывает сложно, Чуя любит вертеть ситуацию разными сторонами, но это Дазай. Он умнее среднестатистического человека и редко попадался на его уловки, но всё равно всегда принимал вызовы. Что сделает сейчас? Сердце в груди раскачивается до нереальной скорости и в какой-то момент Чуя начинает думать, что ему всё это кажется. Он не рискнул касаться парня, которого зажал между своей рукой, стеной и чьей-то дверью, хотя раньше бы определённо заполз руками под кофту: его всё ещё морозит. Несмотря на внешнюю температуру, его лоб и шея все в поту. Он пытается краем футболки вытереть мокрую шею, но Дазай резко и неожиданно отдёргивает его руки, возвращая ткань на место. Проходящая мимо девушка косится на них с подозрением, но Чуя насрать. Первый раз видит выясняющих отношения людей? Пусть привыкает, на подобных блядках это как традиция. Нет парочки, которая не может ни в чём разобраться — вечеринка прошла неуспешно. Заряд бодрости скачет за пределами возможностей. Чуя готов пробежать километр даже не запыхавшись, а через секунду уже продумывает целый футбольный матч у себя в голове. Дазай ничего не говорит, прикуривая следующую сигарету, и Чуя вовсе забывает про него. Слишком он тихий и неактивный, это скучно. — Тяни, — Чуя почти обжигается, отдёргивая свой рот от чужих пальцев. Горячих, с-сука, пальцев. Остановив зрачки на парне, Чуя не мог долго сосредоточиться, но совету последовал — аккуратно, чтобы не касаться кожи, глубоко тянется. Подражает Дазаю и пытается понять его стиль курения: может, так он лучше поймёт его самого? Но ничего, кроме вселенской скуки, на него не снизошло. Курить долго надоедает. Настолько, что Чуя уже нервно дёргает коленом, пытаясь ухватиться за фильтр зубами. Но Дазай убирает руку, отрицательно качая головой. Рео не понимает: тот тоже унюханный, но стоит словно трезвый. Даже сопли не тягает, он вообще точно человек? У Чуи закрадываются подозрения, что тот уже давно умер или просто уснул стоя с открытыми глазами. Люди во сне моргают так быстро? Его мозговой штурм прерывает тот же Дазай (уже чутка надоел, забрал себе всё внимание), закуривая сам. Он делает тяжку дольше, чем обычно, — Чуя рассчитал среднюю скорость его тяг. Парниша держит дым в лёгких и грубо хватает Чуя за подбородок. Можно было и нежнее, не игрушку же таскает! Он несколько секунд просто смотрел в бездну расширенного зрачка и что-то искал. Может, тот фиолетовый оттенок, который так любил; может, ответы на все вопросы мира; может, он вообще ничего и не искал — просто разглядывал или думал о своём. В конце концов он подтянул Чую к себе и сомкнул их губы, выдыхая дым в напряженного юношу. Дазай — сосуд. Он поглощает и поглощает, пока может и пока ему это надо. И сейчас он высасывает энергию Чуи, что переливается через края. Он непонятно зачем пытается его спасти, иначе ещё час такой активности — и он выгорит. Но это ведь не проблема Дазая. По-хорошему,Дазаю стоило бы кинуть его прямо тут, как и всегда. Но он стоял и накуривал Чую через себя. И еле сдерживался от старых привычек: раньше всегда задерживался с поцелуем на нижней губе. Оттягивал, зализывал и блаженно откидывал голову, позволяя Чуе кусать его шею. Сейчас Чуя был перед ним открыт, а огонёк в глазах — призыв к действию. Он не наседал сам, но и не отказывался; медленно выжидал, скорее всего вырисовывая сотню сюжетов у себя в голове. После того, как он накуривается, и без того сообразительный мозг начинает бороться за скорость в сказочных фантазиях. Дазая пугает эта скорость и то, насколько быстро это поглощает всю энергию Чуи. Тот десятками хлебает чашки кофе и энергетики, съедает весь холодильник и в итоге отрубается. Доктором Осаму не был, но и идиот поймёт, что это вряд ли хорошо сказывается на нервной системе. На расшатанной нервной системе Чуи, который и без лишнего ебал ему мозги ежеминутно. От шага в пропасть его ограждает всего одна маленькая вещь. Люди зовут её трезвым рассудком, но так как трезвым он уже не был, приходилось искать выражение-синоним: здравый смысл. Его у Дазай вагон и маленькая тележка, как считал он сам, но сейчас ему непоколебимо хочется ступить на точку невозврата. Его терзает сомнение. Он пытается подумать о будущем, о последствиях, которые потянет за собой его определённо опрометчивое решение. Дазай останавливается, прекращая поставлять никотин в Чую, и тот по инерции тянется за ним. Дазай не видит ничего интимного в этом, он делал так часто, когда Чуя не мог умерить пыл и усесться на месте. Это как кормить с ложечки, только курить с чужого рта. Мыслительный процесс Дазая заторможенный. Он и догоняется, в общем-то, чтобы просто оставить размышления и расслабленно повтыкать в потолок с чьими-то бубнежками под боком. Неважно чьими. Но Чуя заставляет его перенапрягаться и думать слишком много, как для обнюханного человека. Думать Дазаю крайне неохота и абсолютно точно лень. Чуя чувствует, как ладонь опускается по спине вниз. Сначала он пугается, что его вновь обожжет, но успокаивается, когда вспоминает про одежду. Сквозь свитер и рубашку такая температура точно не сможет пройти. Он привычно выгибается, как сделал бы раньше, и не особо отдаёт отчёт своим действиям — поступает по наитию. Чуя подгоняется под Дазая один к одному; зеркально, словно он и создан был только ради него. Ни с кем он не сливался так, как с Дазаем, и нормального человека это бы пугало. Секрет в том, что Чуя — не нормальный человек. Он знает, что Дазай вернётся к нему рано или поздно, через время, может, через года, но он вернётся. Чуя привязал его к себе, но упустил момент, когда Дазай вхитрую и сам притянул его ответно: неглупый малый. Малая часть от секрета, вообще, таится в том, что под дурью Чуя мало думает о чём-то серьёзном. Его мозги забиваются посредственными вещами вроде планировки банкета на корпоративы или расчёта движений всех представителей бизнесов на важной завтрашней конференции. В воспоминаниях мешаются абсолютно бесполезные сейчас моменты: как Дазай впервые обнаружил, что шея — его слабость, и Чуя очень опасно подпускать к нежной коже. Но Чуя добрался, и сейчас тоже доберётся. Его вдруг захлестывает чётким ощущением того, что ему жизненно необходимо оставить на белоснежной шее засос. Чтоб эта ссаная Йосано видела, кем, как псина, помечен Дайшо, и ебалась с остальными поклонниками с непонятной гиперфиксацией на этой девушке. Однако он не успевает даже оттянуть ворот кофты, чтобы наметить, где смотреться будет лучше всего. Дазай опять с силой прикладывается рот в рот, но когда приходит время Чуи затянуться, он чувствует, что парень его не отпускает. И тогда его срывает. Чуя впечатывается в чужие губы, углубляя начатый поцелуй, и дышит смогом через нос. Их окутывает серая дымка горького табака, но никто не обращает внимания. Чуя, как с цепи сорвавшийся, активно лезет своим языком глубже. Проверяет, помнит ли он ещё все изгибы, все нужные точки, которые Дазай так тщательно скрывал раньше, чтобы не оказаться уязвимым. Дазай начинает лениво, не с таким рвением отвечая, но в момент он меняет их позиции местами, за секунду припечатывает Чую к холодной стене. Дазай вытрахивает чужой рот со сладким послевкусием своим языком, больно стукнув Чую головой о бетон. Но он стойко проигнорировал болезненные ощущения, практически их не ощущая: плюс смешивать алкоголь и наркотики. Его тело и душа расслаивались так, словно тело было чужим. Он отдалённо ощущал какие то пощипывания, мурашки или удары. Сейчас его волновал только язык: и свой, и чужой. Когда Чуя полез Дазаю за капюшон, обнимая за шею — часто так делал перед тем, как задержаться губами на чём-нибудь, где точно останется след, — Дазай с огромной неохотой остановил его, расцепляя крепко сжатый замок из пальцев. Он побил все рекорды: личная шкала удивления Чуи пробивает потолок. Дазай никогда не отказывался от ласк. Дазай щекочет мягкими бледными локонами подбородок и неуверенно сам ведёт сухим языком по шее. Когда Чуя чуть косится под ощущениями, Дазай напирает больше, вдыхая резкий запах парфюма. Он не меняет его уже несколько лет с момента, когда Дазай сказал, что это его любимый аромат. Чуя не был ценителем духов, но даже он знал, что Том Форд — хороший выбор, а потому на нём и остановился. — Скучал, — честно признаёт Дазай, обнимает его с силой и кусает. А потом сразу же возвращается к губам: — Скучал я, сука. — Позорно будет кончить прямо так? — со смешком спрашивает Чуя, на секунду давая обоим передышку. Но парень припадает обратно тут же. Они словно поменялись телами. Никогда на памяти Чуи не было такого, чтобы инициатором и ведущим в таком жарком поцелуе был Дазай. И сам Чуя не просил переносить прелюдии в другое место или другое время. Он всегда целовался до предела, а предела у него пока не наблюдалось. Это Дазай всячески пытался переместиться в удобное положение или быстро потрахаться и тут же разбежаться. Чуя не понимает, нравятся ли ему эти изменения. Изголодавшийся Дазай не был похож на того, кто занимался сексом ближайшие недели две, значит Йосано в пролёте. Это слабо, но разжигает огонёк надежды в душе. — Очень, — шепчет Дазай куда-то в шею. Он сегодня как-то странно повернут на этом, фетишист ебливый. — Поэтому потерпишь. А терпеть оказывается достаточно тяжело. Дыхание Чуи сбилось ещё когда он шёл по залу в поисках компании на вечер. Всему подъезду слышно, как его сердце стучит, когда он извивается от прикосновений. Он не считал, сколько отметин Дазай поставил на нём, но это точно больше его личного лимита. — Я знаю тут одну пустующую квартирку на верхнем этаже, — в полустоне пытается связно произнести Чуя. Его уже едва не вытрушивает, и он понимает, что пора. Чем бы это не было чревато. *** Солнце мягко освещает комнату сквозь прикрытые шторы. Спина парня частично греется в лучах, наполовину прикрытая мягким одеялом. Можно зависнуть тут надолго, смотря на ходящие во сне мышцы плеч и лопаток. На кровати, под ней, возле и над: везде валяются раскиданные шмотки, в которых Чуя пытается идентифицировать свои. Он осматривает тело ещё раз, напоследок. Ухмыляется, глядя на почти чёрный засос под лопаткой. Сойдёт тот не скоро: своего рода наказание из-за того, что так нагло кинул Чую в прошлый раз. Сейчас пришла очередь Чуи расплатиться за грешки. Зуб за зуб. Он всё утро трезво взвешивал за и против, все возможные варианты развития событий: от того, что Наги как обычно негласно решит возобновить отношения, до того, что он просто развернётся и молча уйдёт. Ночной секс с Дазаем был сумбурным и жёстким. Обычно Дазаю лень расщедряться на громкие стоны или грубые приемы в постели, но сейчас он решил так сам. Может, он извинялся за долгое отсутствие. Может, наоборот, пытался извиниться за то, что ещё долго его не будет рядом. В любом случае, сейчас это не имеет значения, потому что Чуя уходит сам. Он специально проснулся раньше, оставляя на чужом телефоне сообщение о том, чтобы отдал хозяину квартиры ключи. Ему хотелось скорее покинуть квартиру, последний раз оглядываясь на деревянное изголовье кровати. Фантомная боль охватила запястье, когда отголоски воспоминаний всплыли на подсознании. Усилием воли он прекратил это и вышел, нарочно громко хлопая дверью. Так Дазай точно проснётся. Его машина стояла прямо около подъезда, что удобно, когда ты убегаешь оттраханным после ночки с бывшим. Он садится на водительское, прикуривает сигарету и смотрит на себя в зеркало. Помятый, лохматый, но как всегда неотразим и восхитительно харизматичен. Отчего-то в этот раз не чувствуется душевной пустоты, как в прошлые. Он ощущает лёгкость и свободу. И открытость к экспериментам. Поэтому, поворачивая ключ зажигания, он затягивается и уже планирует в голове ночь в том самом классном стрип-баре на главной улице. Как там сказал Дазай? Очухаться от нездоровых отношений?