Dragon Hydro, Dragon Hydro, ne pleure pas

Невиллет окидывал каждый угол своего кабинета с презрением, нервно дожидаясь пяти часов, чтобы поскорее уйти. Вообще, никто ему рабочий график не верстал, но раз уж сам себе пообещал досидеть — досидит. Ризли любил об этом пошутить. Сегодня день особенно отвратительный. Вообще, после встречи с Фокалорс хороших дней не было, потому что даже после двух тысяч лет жизни тяжеловато смотреть на то, как твое божество отрубает себе голову. Невиллет никогда не отрицал тонкости собственной душевной организации, и все неприятные моменты сограждан принимал близко к сердцу. Самоказнь богини, наверное, была самым неприятным моментом — но это пока одна мысль насчет Фурины не посетила его разум. Фурина теперь освободилась от проклятия и стала человеком. А это значит, что теперь она смертна. Пятьсот лет Невиллет смотрел за тем, какая она энергичная, пылкая, насколько она способна быть повсюду своей активностью. Фурина всегда молода, полна сил и возможностей передать кусочек своей энергии. Знал бы Невиллет, через что на самом деле проходит его в некотором смысле боевая подруга — не брал бы эту энергию. Но Фурина за все пятьсот лет не проявила и малейшей слабинки, — что теперь вызывало еще большее уважение, — и всегда оказывалась рядом с ним, стоило ей завидеть дождь за стеклами витражей их дворца. Как теперь известно, она была готова отдать свою последнюю улыбку ему. Эта суетливость и визгливость хоть и выводили поначалу, но все-таки давали Невиллету возможность ощутить себя живым и настоящим. А теперь Фурина смертна и подавлена. Теперь Невиллет думает только о том, что через каких-нибудь шестьдесят лет похоронит ее — в масштабе его жизни, конечно, это где-то через неделю по ощущениям. Если короче, то в Фонтейне вот уже неделю лил дождь, и некоторые начали думать о новом потопе. Взывания к Гидро Дракону с просьбой не плакать не помогали. Гидро Дракон не отказывал себе в рыданиях, чтобы не сойти с ума, и даже Ризли был бессилен. Невиллет держался до последнего и теперь, кажется, его перенапряженная нервная система просто поплыла. Он мог расплакаться — молчаливо так, маскировочно — от упавшей ручки, от слишком громкого звука или от одной грустной мысли. Фурина, совершенно уничтоженная поворотом жизненных событий, обещала зайти самостоятельно, как только эмоционально сможет, и просила первым ее не беспокоить. То, что неделю от нее не было слышно, также увеличивало норму месячных осадков в регионе. Сама она тоже много плакала, но теперь это практически никого не заботило. До ощущения сжатия внутренних органов в кулак знакомый цокот каблуков по мрамору заставил Невиллета все бросить, — он ничего не держал руками, но в голове крутил около трех сценариев опасностей в будущем. — Фурина! Девушка стряхнула с себя и с зонта воду, подходя к рабочему столу — по ней было видно, что уверенность ее в этих хоромах знатно упала. Шаги стали меньше, размах жеста — уже, фамильярность к мебели сошла на нет. Наверное, одна только мышечная память помогла ей с легкостью в подпрыжке сесть на рабочий стол верховного судьи, озабоченно глядя в его огромные глаза. — Совсем места себе не находишь, Мсье Невиллет? — Фурина обожала смешать неформальность с формальным обращением к судье, надеясь, что однажды абсурд доведет его до раскрытия имени, но за пятьсот лет этого так и не вышло. — Радость моя не знает предела, мне так важно, что ты решилась меня навестить! — Невиллет обогнул стол и сел рядом на него же, обнимая Фурину. Наверное, у Невиллета точно рассудок не в порядке, потому что теперь Фурина ему казалась еще меньше, еще тоньше, еще хрупче — обними сильнее, и расколется, как стеклянная ножка фужера. Он прижал ее к себе, продрогшую в дожде, как родную дочь, и не знал даже, что сказать кроме того, как она нужна ему. Как жутко важно просто видеть ее, слышать ее звонкий смех и сладкий аромат духов, без которого оказалось неожиданно пусто в любом госучреждении. Фурина всю неделю просидела в четырех стенах и не знала, куда податься, потому что вся ее жизнь теперь рухнула. Она так привыкла быть карикатурной Фокалорс все эти годы, что теперь и не знала, что она такое. Кто она? Что ей нравится? Какой ее любимый цвет? Ей нравится чай? Какой чай? Есть ли кто-то, кто расскажет ей про чай, потому что она важна для этого кого-то, а не потому что она — архонт? Впрочем, теперь она не архонт, поэтому она мало кому нужна, хоть с чаем, хоть без; и то, сколько людей она спасла и скольким пожертвовала, не волнует никого. Кто-то вообще винит ее до сих пор, страшно на улицы выходить бывает. Но, наверное, это уже паранойя. Она знала, что Невиллет страдает, и очень хотела с ним поговорить. Уже спонтанно, по накатанной — дракону плохо, а она вся для него, рядом, как всегда было. Но в этот раз дракону плохо из-за ее истории, а сил настолько не осталось, что даже отправить ему бумажку с рукописным сердечком оказалось тяжелой задачей, и черновик остался лежать в столе. Она бы точно нашла, что сказать, — это же Фурина — но каждое утро глаза еле разлипались. Чтобы встать с кровати, нужно было собраться с силой и с духом. Из ванного зеркала на нее глядела уставшая побитая сутулая собака с мешками под глазами, которой даже дышать было тяжко. Фурина смотрела в зеркало каждое утро и не понимала, кто она. Она не узнавала там себя, даже после фокуса-расфокуса-фокуса зрения, даже после взгляда на белые холодные руки. Она могла потрогать лицо, оттянуть обкусанную губу, раскрыть пальцами красные глаза, раздвигая веки, но все равно все ее тело ощущалось нереальным, чужим. Оказывается, вот в этом вот заключается бытие человеком, а не в мармеладках. В гудящих ногах, а не в бабочках и цветочках. В тошноте от одного только запаха еды, а не в беготне по травке и не в радуге. В напрасной боли, в бесцельном житие, в людской неблагодарности, в страдании зазря, в одиночестве — не в пляжах и не в платьях. Наебали ее, получается. — Знаешь, Невиллет, мне кажется, вся моя жизнь прошла просто так, — Фурина зацепила ногтями какой-то орешек с полупустой фрутницы на столе коллеги и зажевала им ком в горле, издавая до невозможности одинокий хруст. — Брось, — Невиллет положил руку ей на плечи, большую и тяжелую, слегка потерев рукав в целях ободрения, — ты целую нацию спасла, и кто бы что ни говорил, ты — настоящий архонт. — Неделю назад ты приговорил меня к смертной казни за то, что я как раз-таки не архонт. Ее глаза вдруг намокли, она подняла голову на Невиллета, и тут же в ее взгляде прочлась такая боль и обида, что драконий позвоночник льдом покрылся, а горло спер вздох осознания. — Я бы никогда не вынес такого приговора, ты же знаешь. Это Фокалорс, часть ее плана. — Я знаю, — Фурина улыбнулась так горько, что Невиллету захотелось убиться. — Дело же не в этом. Дело в том, что ты не знал, является ли это частью ее плана, но все равно не оспорил это решение, хоть оно и было неправомерным. Как с тем предвестником, не упомню имени его… Да и с Ризли, в общем-то. Невиллета убили метким ударом по самому больному. — Я ждал от тебя известия, чтобы поговорить, чтобы поблагодарить за ношу, за бремя, а ты жалишь меня беспощадно, как провинившегося мальчишку, хотя положение мое было немногим лучше твоего, — Невиллет вдруг забасил угрюмо, обиженно, но стыд не давал ему сорваться и накричать. — Мне просто больно, все эти столетия мне больно, и мы всегда были рядом друг для друга, но стоило мне оставить трон, как люди перестали и здороваться со мной. Заешь, мне кажется, что еще минутка, и меня разорвет на части, — Фурина прикрыла рот рукой, прижимая ребра пальцев к носу, чтобы не разрыдаться. — А потом я поняла, что тебе не лучше наверное, так что… — Выдыхает с дрожью. — Как ты? — Странно смотреть на тебя, зная, что ты по сути и есть перевоплощение Фокалорс, когда перед глазами ее отсеченная голова с распахнутыми глазами. Ощущение, что я схожу с ума… — Невиллет чуть потупил взгляд в пол, стараясь перебороть гусиную кожу. — И еще я до ужаса боюсь тебя потерять, Фурина. Ты же теперь окончательно человек. — Да, наш общий путь, кажется, подходит к концу. Даже странно как-то, ты мне как брат уже, — Фурина поднимает глаза на судью, и только теперь замечает, как тот ссутулен, согнут, как увядающее дерево; как его вечно прямая осанка траурно изогнулась, а всегда заплетенные назад волосы теперь свисали вперед и прикрывали лицо. — Я не спешу тебя хоронить, у нас есть еще немножечко времени, — Невиллет тоже поворачивается, и теперь два на волоске висящих от истерики взгляда впились друг в друга. — Да, целая человеческая жизнь, — Она смеется и поправляет шляпку на голове. — Как тебе твоя новая сила? Как чувствуешь себя? Невиллет перевода темы не выдержал и закрыл лицо руками, жутко хмурясь. — Я сказала что-то не то? — Фурина соскочила со стола и встала прямо напротив Невиллета, кладя свои руки на его ладони. — Неви, что с тобой? Он молчал, а ливень за окном усилился. С десяток секунд нужно было подождать, пока Невиллет отдышится. — Что такое? — Я не достоин ни песчинки той силы, которую обрел, — Притягивает Фурину к себе и обнимает, кладя руку ей на голову, чтобы аккуратно почесать волосы. — Что ты говоришь такое? Это же истинная сила Дракона! Ты только и делал, что рассказывал, как важно всем архонтам ее раздать драконам. — Все эти архонты не достойны так называться, а ты — ты достойна большего, чем судьба позволила взять даже на мои плечи, — Невиллет вдруг окончательно перестал сдерживаться, и в голосе его впервые за долгое время зазвучала паника. — Я более не уверен ни в одном своем приговоре, ни в дне своей работы, ни в чем. Я не знаю, на кой я сдался Фонтейну, и что вообще будет с ним без тебя, ведь только с тобой он процветал и рос… Я не знаю, как править нацией, я знаю только, какой чай тебе приносить и как правильно дела читать, и это так глупо и ничтожно, что мне хочется ударить себя по лицу. Судья ли я, или вся моя роль эти годы была только в том, чтобы исполнить пророчество? Фурина взяла бледное лицо в свои руки и уперлась своим лбом в его. Она плакала, и Невиллет плакал, и им было так глупо от этого, и в то же время так легко. Судьба целой цивилизации от них зависит, а они даже не знают, кто они и зачем. Им нужно руководить страной, а они собой руководить больше не могут. Что-то жгло и давило внутри, такое отчаянно-безысходное, когда времена уже изменились, а ты еще нет, и нужно жить как-то в новой реальности старым собой, а старое тело не слушается, алгоритмы не работают, и с рук все валится. Невиллет Фурину обнимает, как самое главное свое сокровище, и еще не знает, как с ней новой себя вести — да и сама Фурина и малейшего понятия не имеет, кто она, а только дышит тяжело, тонкими руками драконьи плечи обвивая, и не понимает, что теперь будет с ними, с ней, с ним — со всем, что когда-то было смыслом жизни, а стало лишь вечером прошлого понедельника. — Ты заслуживаешь своей силы, Неви, я это знаю, — Фурина утыкается носом в его плечо и водит руками по спине. — И будь ты трижды драконом, душа у тебя самая человеческая. — Не будет мне выше комплимента, — Невиллет улыбается сквозь слезы. — Вы были для меня лишь загадочными существами, а стали теми, кого я готов признать выше себя. — Давай в Фонтейне вообще больше не будет ни выше, ни ниже, — Фурина чуть замирает в объятиях. — Давай тут все будут равны. Прими это за мой последний указ? — Останься в правительстве, останься моей советницей, прошу, — Невиллет чуть отклоняется, чтобы Фурине в ее синющие глаза посмотреть. — Я точно оставлю все посты, и, быть может, Фонтейн, чтобы попутешествовать. Мне надо найти себя. — Но ты же вернешься ко мне? Я же смогу спросить у тебя, как быть? — В его голосе громом раскатилось отчаяние, холодное и смиренное. — Можешь. И я вернусь. Но ты же знаешь, что времени у нас не много. Придется учиться жить без меня, — Фурина улыбается и слегка трет щеку Неви. А Невиллет плачет. От усталости, от обреченности, от непонимания и бессилия. Кажется, отпусти он руку Фурины, и мир рухнет. Фурина исчезнет, а жизнь навсегда останется отвратительной и бестолковой. И то, что у Фокалорс была внешность Фурины, лучше не делало. Теперь всякий раз, глядя на подругу, он в ужасе дежавю думал о ее смерти. Ведь однажды он уже стал свидетелем. Однажды он ее потерял. И вынужден будет потерять снова. Вынужден будет однажды проснуться и понять, что не помнит в деталях ее лица, которое сейчас прямо перед ним, в его руках; не вспомнит звонкого смеха, которым еще неделю назад заливалась эта комната. Фурина, которая сейчас была его душой, станет лишь черно-белым снимком из прошлого, имя которому не всякий потомок упомнит. Все, чем они жили, через что прошли — все это будет только в его голове, и погаснет вместе с его сердцем. Что же тут еще делать, кроме как рыдать и ненавидеть смертность? И ладно бы просто смертность, так ведь нет — смертность внезапную. Он не знает, сможет ли успокоиться, если однажды нежный фуринин голос навсегда замолкнет и не сможет больше прошептать «Dragon Hydro, Dragon Hydro, ne pleure pas».