Бинты

      Тихо, темно, затхло — и всё это в небольшой комнатушке, именуемой спальней. Пространство заполняет в обычное время лишь мебель, однако вечером, совсем уж под ночь, её посещают и два хозяина. Чаще всего приходят вместе, чуть-ли не под ручку, где один навязчиво берёт другого под локоть, а тот и не сопротивляется, и приход этот оповещается громким галдежом, яркими рассказами или тихими разговорами, которые можно назвать не иначе, как интимными.       В этот день всё было по-другому. Рампо прибился к их жилищу первым, но волноваться не спешил. То, что его парень на экстренной миссии, не вскружило ему голову настолько, чтобы тот ёрзал на кухонном стуле или нервно вымеривал квартиру короткими шагами. Однако беспокойство, а вместе с тем и ярое негодование окатило холодной водой с головы до пят в момент возвращения блудного Дазая из семейства собачьих. То, что привлекло внимание его прищуренных изумрудов-очей — ни глупая лыба на бледном лице, ни идиотское «ой», когда тот нечаянно стукнулся об косяк прохода в зал макушкой, ни даже бессмысленные слова, вываливающиеся с тяжёлого языка. Нет, ведь это были бинты — кое-где в кровавых подтёках, кое-где хорошенько обугленные, а где-то и вовсе развязанные. И, что самое важное — Осаму даже не пытался привести их в порядок, когда возвращался домой.       Неужто его доверие к гениальному детективу всей его несносной жизни подошло к пику своих возможностей? Или это даже и близко не дно?       — Надо быть аккуратным на миссиях. — как бы невзначай оповещает Эдогава, честно, даже не вслушиваясь в пустозвонный лепет оппонента. И болтающий без умолку Дазай смиренно умолкает, хотя растянутые губы остаются неизменными.       — От тебя слышать об аккуратности довольно необычно, Эдогава. — беззлобно, невероятно ласково отвечает Осаму. А как у него получается произнести имя дорогого сердцу человека — услада для ушей, наверное, любого. Однако усладу эту слышит один только Рампо, нигде кроме дома, и без свидетелей. И, стыдно признавать, нравится ему такое сочетание.       Несмотря на охоту съязвить, Эдогава воздерживается от излишних комментариев, лениво потягиваясь и вставая с дивана. Внешне преобладает спокойствие, однако то, что глумится над ним внутри, отчаянно старается вырваться наружу. И вырывается, пусть только чу-чуть.              — Надо стереть кровь.       — Она не моя. При задержании одного очень вёрткого мальца мы его…       — Я знаю. И тем более от неё надо избавиться. — обрывает Эдогава, в который раз показывая себя во всей красе. Дазаю нет необходимости что-то объяснять, и обычно он не утруждает себя этим, если только не слишком взволнован. А волноваться было чему — ведь он сейчас стоит на пороге невозврата.       Ведь именно в этот момент он позволяет себе казаться настолько уязвимым, насколько может быть в глазах иного человека. Рампо в пору было гордиться этим, но он принимает данный факт, как должное: будто всегда знал, что рано или поздно прочный крабьий панцирь такого непрошибаемого человека будет перед ним снят, обнажая мягкое нутро. И если знал, то, что ж, был неимоверно прав, как и всегда. Какой там был между ними счёт? В любом случае, Эдогава не сомневался, что лидирует. Он шуршащей походкой в мягких-мягких домашних тапочках подошёл к Осаму, почти вплотную, и, взяв небрежно за руку, потянул в сторону ванной комнаты. Да и «потянул» слишком громко сказано. Скорее, Дазай сам шёл за ним, как верный пёс обычно следует по пятам за своим любимым хозяином. И то, что происходило в следующие часы, мало кому представлялось.       Двое обычно не воркующих голубков, что и в задушевных моментах своей жизни были, как чёрствые хлебцы на завтрак, ощущали себя чуть-ли не единым целым: когда Рампо с неуклюжей осторожностью развязывал слипшиеся бинты своего возлюбленного, когда тот, не препятствуя ему в столь сокровенном деле, лишь смотрел, как родные изнеженные пальцы, не видавшие грязной работы, делали то, чем он мог заниматься разве что один и в тёмной обстановке, чтобы уж точно никто не лицезрел эти уродства на гладкой коже.       Эдогава не морщился, когда видел что-то настолько некрасивое — и мускулом лица не повёл, если уж говорить взаправду. Был поглощён этим делом настолько, что буквально игнорировал чуть напряжённого Осаму совсем рядом. Неожиданно остановился, провёл пальцем по одному тянущемуся шраму от кисти до острого локтя. Словно читая историю без слов, перешёл очерчивать другое нательное уродство. Дазай понимал, что ему никуда не деться, да и деваться никуда не хотелось. Рампо знал о нём многое с их первой встречи: разве страшно, если узнает ещё больше? Ответ предельно ясен.       — Снимай свитер.       — Что? — с глупой ухмылкой переспросил Дазай.       — И рубашку тоже. — скомандовал Эдогава, убирая руки, оставляя их висеть вдоль тела. — Мы заменим их на чистые.       Не удосуживая себя спорами, Осаму делает, как велят свыше, и раздевается. Можно даже сказать, что медленно, нехотя, но всё дело было в неуверенности. Он уже давно решил, что готов, но решить и сделать — две несопоставимые вещи. Дазай мысленно теряется, когда в корзину с грязным бельём летит сначала свитер, а уже потом — рубашка. Когда-то белая, теперь испачканная кровью почившего. Очередные бинты — вот и всё, что остаётся. И с ними Эдогава настроен разобраться быстро. Ведь некоторые полки в их ванной доверху набиты чистыми, совсем-совсем белыми, аж глаза режет. Эдогава приступает к своей работе, и Дазаю кажется, что там, где касаются чужие пальцы — горит свежим ожогом. Горит приятно, хотя нотка мучительности присутствует. В комнате будто бы становится неимоверно холодно, и тепло рук любимого — единственное, что может согреть. Осаму отделывается от этой мысли до того момента, пока Рампо, заходя ему за спину и наигранно-увлечённо распоясывая чужую вторую кожу, вдруг размазано не чмокает его в выпирающую лопатку. Естественно, это пугает, и, ожидаемо, Осаму всем телом дёргается, однако вместо извинений получает несдерживаемый прыск со смеху. Эдогаве не жаль. Наоборот, он еле сдерживает улыбку, дабы не засмеяться, какой стыд и срам! И это после того, как Осаму ему доверился! В пору было бы обидеться, но возлюбленный его, столь бесстыдный, успевает заговорить первым:              — Хватит быть настолько напряжённым. — стыдит он, снова желая приступить к своему делу, а может быть и выкинуть очередную шалость.       И Осаму спускает ему это с рук, однако не спешит так легко отступать. Молчаливо сначала хмурится, потом — умиротворённо улыбается, чтобы в ту же секунду компенсировать своё стеснение происходящим множеством накинутых на щёки, лоб и нос Рампо поцелуями.       — Хэй! Хватит! — плохо скрывая настоящие эмоции, преувеличенно-строго приказывает Эдогава, и его почти что слушают. Только вместо маленькой артиллерии приходит побольше.       Дазай целует Рампо в надутые губы: сначала почти невесомо, тягуче и невинно. Однако после это переходит в более напористые действия, и Эдогава, смягчаясь, ему даже позволяет сминать свои губы, по-детски кусать их, а после даже пройтись по ним языком. Они целовались раньше. Много. Часто. Долго. Это не ново. И даже были ближе, чем кто-либо мог представить. Но целоваться в настолько интимной обстановке, почти что кожа к коже — такое впервые. Это соблазнительнее. Ярче в эмоциональном диапазоне. Это взывает иные чувства, нежели трепет крыльев бабочек в животе. Кажется, что там вместе с ними уже и маленькие зайчики прыгают, сотрясая всё нутро, распоясывая все припрятанные чувства.       Рампо обвивает руками чужую шею, уже не спрятанную под защитой грязных бинтов. Требовательно наклоняет Осаму в пояснице ещё ниже, компенсируя их неравный рост. Тот, не обделённый послушанием рядом с предметом своего ярого воздыхания, слушается. Поцелуй переходит из невинного в более развязный, от чего кровь в жилах стынет, а язык требовательно проходится по каждому из зубов, пересчитывая их, прежде чем сплестись с другим таким же. Звуки от кафельных стен и полов отскакивают подобно юрким мячикам, отчего зловонный шум оттесняется музыкой, которую Дазай, без преувеличений, слушал бы до скончания своих дней — ведь Рампо позволяет себе постанывать. Пусть и глухо, пусть совсем-совсем тихо, однако Осаму слышит это. Сжимает пальцами белую футболку на талии, старается обойтись без кислорода как можно дольше, только чтобы вновь услышать эту мелодию. Его старания вознаграждаются, когда Эдогава снова, как на зло, не сдерживается. О, Ками, запиши это в его памяти, выжги раз и навсегда клеймом в разуме, чтобы он никогда этого не забыл!       Отстраняться первым никто не желал, однако всё же пришлось. Оба были уже на пределе, из-за чего сбивчивое дыхание усилилось. Дазай же, как ласковый побитый жизнью пёс, тёрся носом о шею своего любимого, вдыхал столь яркий аромат, небрежно целовал, спускаясь всё ниже и ниже, пока не добрался до открытых ключиц. Эдогава тяжело дышал, жмурился и отводил голову в сторону, предоставляя больше места для манёвров на своей шее. Однако, когда холодные руки Осаму пробрались под футболку, всё же выявил свой протест.       — Только в спальне. — сказал он строго, почти продекларировав приказ, даже будучи столь мягким и податливым существом в чужих руках.       — Но и здесь комфортно. — попытался надуться, однако чужая рука буквально схватила его за щёки.       — Нет. Здесь неудобно.       И, как и всегда бывало, Дазай его послушал. То, как они проделали путь из ванной до спальни, было смесью глупых пингвиньих шагов и неуклюжести, из-за которой оба пустили в ход пару смешков. Идиллия невероятной романтики не уменьшилась, а, наоборот, стала как-то даже больше. Однако в момент, когда каждый из них ощутил поверхность поскрипывающей иногда кровати, видевшей лучшие времена своей жизни, затихли, пока Рампо не взял на себя инициативу и вновь не утянул оппонента своего в развязный поцелуй. А больше и не знает, к своему стыду, что и делать. Старается выглядеть невозмутимым в столь интимной ситуации, под чужим громоздким телом, нависнувшим над его собственным, но потерянность читается в радужках переливающихся зелёными драгоценными камнями глаз. По крайней мере, это видит Осаму, с багажом опыта побольше, и понимает всё без ненужных слов, ранящих эго всевидящего детектива.       Его руки с длинными пальцами переплетают те, что в разы меньше, сминают их фактически в успокаивающем жесте. Когда губы уже чуть-ли не немеют, поцелуи на время приостанавливаются, и Осаму позволяет себе образовать меж ними какую-никакую, но дистанцию. И то, насколько восхитительно в неосвящённой спальне на помятом одеяле под собой выглядел в тот момент Эдогава, полной грудью вбирающий для себя воздух — не знал никто, кроме него. На самом деле, и самому детективу было чем гордиться в этот момент. Ввести Осаму в краску, заставить запыхаться не только от потребления необходимого кислорода после протяжного сеанса, но и из-за переполняющих его неизведанных чувств — стоит отдельного грант-при. Рампо освобождает свои ладони из чужой хватки, тянется к лицу любимого и нежно оглаживает его щёки вместе со скулами, отчего у того появляется небольшая, но всё-таки неимоверно искренняя улыбка. Осаму аккуратно целует его в переносицу, прежде чем потянуться к подолу белого одеяния. Эдогава позволяет стянуть его с себя, после чего также смирно претерпевает избавление его от нижней части одежды. Всё это действие сопровождается не иначе, как проявлением плотской и душевной любви. Осаму целует открывшуюся грудь, не обделяет вниманием даже затвердевшие от возбуждения соски, уделяет его рёбрам и впадшему животу, вбирая кожу и со звонким звуком отпуская её, оставляя после себя багряный след где только заблагорассудится. Эдогава заявляет, что ему щекотно, однако на этих же словах голос вдруг дрогнет, чуть-ли не перетекая во стон, и после этого Рампо умолкает окончательно, стискивая губы в тоненькую полоску.       «Презабавно.» — задорно думается Осаму где-то в закромах прогнившего разума, останавливаясь на промежутке. — «Всегда как в первый.»       Умелые руки потянулись к краю собственных штанов, но Эдогава вдруг хватает его за запястье цепко, как кот впивается когтями в человечью кожу. У Дазая тогда словно мир перевернулся с ног на голову, а мыслей о неправильности собственных действий стало только больше. Успел он себе надумать многое, однако Рампо, вопреки этим предположениям, огорошил другим:       — Без… Без подготовки… Не буду, понял? — в неровном дыхании продекларировал он, ели как насупившись.       — Понял, понял. — капитулирующе разглагольствовал Осаму, слезая с кровати. То, где хранилась смазка, знали они оба, как вдвоём знали и то, насколько неприятно-холодной она может быть. Конечно, эту неудобность можно претерпеть, особенно ради дальнейшего, однако свыкнуться — никогда.       Осаму возвращается, не проходит и мучительных десяти секунд. Отвлекает своего любимого небрежно-игривыми поцелуями в краснощёкое лицо, параллельно этому обводя холодными пальцами реагирующее на эти самые прикосновения отверстие. Вводит для начала один палец, и Эдогава молчит. Брови чёрные сводятся к переносице, но звука не издаёт. Добавляет второй — тут становится интереснее. Рампо начинает тяжело дышать, приоткрывая распухшие после сеанса поцелуев губы, вбирая ими воздух для своих лёгких. Дазай растягивает эти мышцы, улыбается, стоит его любимому посмотреть на него своими очами: чистыми и столь любящими, что сам он взгляда оторвать не может. Не сдерживает гнетущее желание, вновь касается этих уст собственными. В спальне становится душно, осадок нависает над их нагими телами, отчего всё кажется в разы приятнее. Рампо беспорядочно дёргает ногами: то подтягивая их к себе, то растягивая на кровати. Руки тоже некуда деть, посему перекочёвывают они с простыни на чужие оголённые плечи и обратно. Дазай же спокоен. Более чем, словно удав. Растягивает удовольствие, зная, что главному объекту его громоздкой любви это нравится.       Однако не будет это идти вечно. У Эдогавы уже всё тело ноет, каждый мускул дёргается, и когда он собирается попросить переходить к долгожданным действиям, пальцы пропадают, отчего становится не менее холодно, чем было при нанесении смазки. Тугие мышцы оказываются мягкими и невероятно податливыми. Осаму приходится перестраиваться, садиться меж чужих ног, обвивающих его костлявую талию, вновь оказываться в положении выше. Возможно, сейчас, в этой постели Дазай и занял столь высокую на данный момент позицию, однако ведает точно, что нет ничего выше положения Рампо в его разуме, фантазиях, мыслях и чувствах. С этим он выдыхает, начинает медленно входить, не понимая, кто здесь выглядит уязвимее: он, лишённый бинтовой кожи и сходящий сума от столь тесного и интимного телесного прикосновения с дорогим сердцу человеком, либо Эдогава, прикусывающий край захваченной подушки зубами при погружении в своё тело одной лишь головки. Рампо рефлекторно сжимает его, и ничего не может с этим поделать.       В отличие от него, Осаму не старается держать собственные непотребственные звуки под контролем, поэтому, когда член, не без усилий, погружается полностью, оказываясь зажатым в приятно-тёплом нутре, выдыхает чуть-ли не рваным стоном. Старается оставаться в сознании, но головокружение мешает. Заниматься сексом с Эдогавой при отсутствии бинтов не приходилось, посему опыт новый и столь неясный, отчего ощущения лишь экстравагантнее, намного лучше. Осаму даёт привыкнуть не только себе, но и своему любимому, из-за чего на несколько секунд воцаряется тишина, сопровождаемая лишь тяжёлыми вздохами и протяжными выдохами. Потом пауза заканчивается.       Дазай практически выходит, но после возвращается с усердием посильнее, из-за чего слышится глухой хлопок соприкосновения кожи к коже. Потом ещё раз, и ещё, и ещё. Темп берётся медленный, Эдогаве же удаётся наслаждаться происходящим без стыдливых стонов. Он держится за мягкую ткань подушки, в некоторые моменты буквально цепляется за Осаму и жмурится, стараясь дышать через нос. Дазай же действует по-другому: каждый звук его голоса, срывающийся в удовольствии, дополняет скрипучую мелодию кровати. И чем сильнее движение вперёд и обратно, тем быстрее сбивается в жижеобразную кашицу разум. Шрамы Дазая под ладонями словно обугливаются, либо Эдогаве так только кажется, ведь сей факт невозможен. Он сходит с ума, и так каждый раз. Единственное занятие, где оставаться здравым не получается из-за обильно-вырабатываемого удовольствия.       Осаму утыкается в выпирающие ключицы, мычит что-то нечленораздельное и продолжает стонать, но пик эмоций происходит, когда его рука со столь длинными пальцами обхватывает затвердевший от перевозбуждения член Рампо, начиная прилежно водить по нему верх и вниз, от основания до покрасневшего кончика, лишь доводя того до красности. «Чёрт. Мракобес.» — думает злостно Эдогава, понимая, что проиграл. Неудавшийся приглушить стон вырывается, заполняя собой большую часть пространства спальни. Подушка отказывается откинута, Осаму вновь притянут лицом к лицу, чтобы Рампо смог углубиться в очередной поцелуй, смешав слюну со звуками наслаждения от происходящего. Аккуратно поглаживает собственными ладонями раздетое только перед ним тело возлюбленного, заставляя того чуть-ли не покрыться предательскими мурашками. Распалённые, раскрепощённые и возбуждённые они будто бы заполняют себя друг другом, позволяют закрыть в своих душе и теле каждую найденную неровность.       Пальцы на ногах Эдогавы сжимаются и разжимаются, тело Осаму, навалившееся сверху, кажется таким тяжёлым и лёгким одновременно. Сквозь их стенания и отзвуки шлепков слышится иное. Он чувствует, как начинает подёргиваться его член, и также прекрасно знает, что находится на пределе. Хватая Дазая за щёки, не успевает даже сказать: «Я скоро…» как собственное тело и чужая рука покрываются липкой эякуляцией. И каждая клеточка конечности и органа расслабляется, смягчается. Словно Эдогава был натянутой струной, оборванной на последнем аккорде играемой музыки. Дазай заканчивает следом: раскалённость буквально растекается внизу живота Рампо, и, если не обессилие, с коим он продолжил валяться на смятом одеяле в купе с не лучше выглядящей простынью, ударил бы того по плечу кулаком. Но в этот раз спускает ему с рук, ссылаясь в мыслях на то, что неимоверно любит, посему жалеет бедолагу. Осаму выходит не сразу: ждёт, пока член окончательно обмякнет, превратится во что-то недееспособное. И только тогда позволяет себе отстраниться, запечатлеть в памяти очередное разряженное состояние детектива, которое не способен будет лицезреть абсолютно никто. А после падает навзничь.       — Хэй! Дуралей, вставай, мне тяжело! — шипит Эдогава, стараясь оттолкнуть навалившееся бремя в лице любимого человека и ненормального напарника на беззащитного себя.       Тот переворачивается на спину, ложится рядом, после чего сплетает пальцы достающих друг до друга рук и держит их так. Будто бы подтверждает для себя, что произошедшее не было больным сном. Лежат они в полутьме молча, из приоткрытой двери в щель пробирается свет яркой лампы. Он идёт из ванной. Видимо, не выключили. И хорошо.       — Я искупаюсь. — оповещает Эдогава после долгих минут сбалансированной тишины, образуя сидящее положение. Дазай недовольно завывает, напоминая Рампо пса, оставленного одного в квартире хозяином, ушедшим по срочным делам.       — Ну не-е-ет. Не уходи-и-и. Давай ещё раз? — в него летит подушка от подбирающего свою раскиданную одежонку Эдогавы. Причём, по великим раздумьям великого детектива, полностью заслуженно. Осаму на неё не реагирует, откидывая куда-то в сторону. — Тогда давай вместе искупаемся?       — Будешь купаться в другой воде. После тебя она особенно грязная.       — Ну Ра-а-ампо-сан. — предпринимает последнюю попытку бедолага, обхватывая себя руками, когда Рампо уже стоит в дверном проёме.       Много раздумий не посещают его мысли и сомнений фактически нет, поэтому он оборачивается, уперев руки в бока. Смотрит надзирательно, почти строго, но образ в крошки ломает ехидная улыбка на красном от ушей до подбородка лице.       — Ручищи свои не смей распускать. — наказывает он, скрываясь за дверью.       Дазай лишь только и может, что чуть-ли не свалиться с кровати, на радостях запутавшись в не сложенном одеяле.