вечный сон

— спрашивали тебя. заметно напрягается, что-то сделал не так? в голове крутит лица последних посетителей и свои косяки. ничего не может вспомнить. — кто? матушка глядит на кормилицу, улыбается, следя его замешательство, но молчит. не выдерживает кормилица: говорит, что рыцарь какой-то, герб на груди и кровь в волосах, спрашивал мальчишку с синими глазами. но может это и не ты. часа два тому спрашивал. яр вытягивается струной, силой держит липовую улыбку — умеет, это его работа. где он сейчас? наверное, уже скачет на серой кобыле. но яру бояться нечего — яр всего лишь хозяйский сын, а ещё раньше этого — мальчик на побегушках, протиратель столов и наливатель эля. ничего больше. рыцарь. сестрин муж шикает на него ночью, когда яр шестой раз за минуту переворачивается с бока на бок. привычная койка теперь слишком твёрдая, глаза не смыкаются, и хочется пришептать, но он спит там же, где спал все девяносто шесть лет. утром в сенях смятение. матушка хмурая кутается в мех и выскакивает в телегу, с кем-то переговаривается на переднем дворе, кормилица прячет взгляд в стаканах. яру положено делать вид, но он косит глаза на матушку, косит глаза на парадный вход, и не может удержаться от вопроса. — рыцарь твой приходил, — шикает кормилица, бросая тряпку на столешницу. выглядит напуганной. — что ты ему сказал? сказал? яр не видел его в лицо, не понимает, о ком речь — как он мог с ним говорить? кормилица не верит. ему привыкли не верить. — ты о нём думал, да? они слышат мысли и приходят на мысли, вот ты его и призвал. на нашу голову. яр начищает древесное пятно до полусерого состояния. матушка не выгоняет его из дома. матушка при деньгах, хотя очень скупа, но отваливает старосте достойный кусок (интересно, во сколько они его оценили?) за тишину. яра заваливают заказами и бранью, чтобы в голове не гулял ветер. ночью он спит как убитый. через две недели их таверна сгорает до тла в пожарах сопротивления, ему немного жаль резные колыбели и знакомые сколотые массивы столов, немного жаль подпаленную рубашку из артейского ситца, но в целом — все живы, отец учил ни о чем не жалеть. мать жалеет о многом — видимо поэтому они с отцом разошлись. за такие слова его таскают за уши, но никто из сестёр не заступается за него. на севере легионы постепенно смелеют и поднимают свои знамения, теперь их видно невооружённым глазом в ясную погоду. яр читает наизусть молитвы, но он — мальчишка, войнушки да битвы, мысли заняты совсем другим. он встречает рыцаря на поляне в предрассветный час. ему нельзя тут быть, их стоянка разбита глубоко в лесу, чтобы никто не мог заметить, но он — мальчишка, войнушки да битвы, мысли заняты совсем другим. на поляне он точит из дерева инструмент. мычит под нос едва известный напев. и рыцарю ничего не стоит придавить его за лопатки к земле. глупый, глупый мальчик. рыцарь объясняет: — тебя видно, если подходить из леса, но ты не увидишь их. склоняйся к земле, ложись на неё, но не сиди ровно. яр смотрит на него жадно. едва заметно трëт ладонью шею. — что это? рыцарь разматывает леску с пояса, принимает из чужих рук корпус изделия, мягко натягивает струны на инструмент. лира. яру так жарко, когда этот статный мраморный принц просит его сыграть. я слышал, как ты пел. дрожат пальцы, режутся о леску. — что происходит на севере? солнце просыпается, как песочные часы. рыцарь тянет носом сырой травянистый воздух. они лежат плечом к плечу, яр может слышать его дыхание — но не слышит. рыцарь мало может ему сказать. солнце встаёт. ты можешь спросить у меня одну вещь — ты повторишь вопрос? пальцами яр находит вышитый герб. бабочкиными крыльями пляшет по его ключице, и рыцарь поворачивает на него травянистые глаза, шрам на правом виске. точеный профиль, белая кожа. такие даже не снятся. — почему ты спрашивал обо мне? от глаз рыцаря расходятся солнечные лучи. яр прикусывает язык, но не может оторвать взгляда от мягкой улыбки. — чтобы ты запомнил. яр засыпает мягко, как от ядовитой стрелы. полуденное солнце выжигает его лиру, но сам он остаётся цел. воспоминания о рыцаре слишком тихи, чтобы снова его призвать. * подорожник его уже не спасает, кожа чернеет, но пока в колчане ещё остались стрелы, он считает себя живым. привычный лес похож на лабиринт, и он не признается себе, что почти сходит с ума, видя в четвёртый раз за день одну и ту же поляну. смутно знакомую, залитую солнцем. рыцарь материализуется на ней как фантом, оазис, но ярвен успевает натянуть тетиву. от резкого движения ноет вывернутое плечо, рыцарь щурит глаза с солнечными лучами, но его взгляд серьёзен. ярвен не будет ему верить. предвестник войны, персональный суккуб. — опускай оружие. у меня ребро пробито, я тебя не трону. он действует быстрее, чем думает, усталый глупый воин. от холодной земли ноют колени. ярвен боится крови, но пальцы исследуют кожу раньше, чем он успевает думать. конечно, рыцарь об этом знает: держит его за локоть, чтобы не свалился, пока заливает раствором и шьёт наживую. большие раны большого мира, но разве призраки могут умереть? — что тебе от меня надо, убить меня, забрать в преисподнюю? забирай, только перестать появляться. ты предвестник плохого, ты мстишь? мне? за что? руки трясутся, он вытирает их о траву, затем вытирает глаза (копоть, он четверо суток назад прошёл сквозь огонь, теперь вода пытается выбить из них пепел). рыцарь прижимает ладонь к его виску, это почти пощёчина, речь обрывается. лихорадка, тебе что-то грезится. ты болен? он просыпается, когда солнце заходит за горизонт. от холодной земли замораживаются мышцы, ноют лопатки, он, сдерживая стон, переворачивается на бок, молчит, закрыв глаза. лес становится всё тише, почти замолкают сойки. когда он открывает глаза, рыцарь оказывается рядом. — голова болит? ярвена учили быстро вскакивать и превращать в оружие всё, что плохо лежит, но он смотрит на рыцаря секунду, смотрит вторую, и просто закрывает глаза. это фантом, он обязательно исчезнет. ? он не исчезает. — выпей-ка, — он достаёт из бурдюка флягу, тянет привставшему ярвену, и ярвен пьёт. ром пламенным шаром катится по пищеводу, выжигает рецепторы, по шее каплями стекает в ключицы. снова бы упасть в траву, но он ещё держится. рыцарь смотрит на него странно. ничего не говорит. идти можешь? ярвен — не может даже встать, косятся ноги. они устраиваются под огромным тисом плечом к плечу, чтобы не замёрзнуть насмерть, рыцарь греет в руках склянку рома. ярвен слышит его дыхание, тихий хрип от забившейся в лёгких крови, и поверить не может, что кто-то из них не умер. им нельзя засыпать, и на четвёртый час тишины он почти шепчет, потеряв голос: — возьми тебя тëмнобог, откуда ты взялся? двести лет прошло. — тридцать два с моего рождения. ярвену эта шутка не кажется удачной, но рыцарь не шутит, обеспокоенно косится, перестав играть с флягой. плоть и кровь, человеческое дитя. ярвен, сам того не замечая, отодвигается в сторону, но рыцарь ловит его за локоть. — в чем дело, надвигается беда? ты меня видел где-то и я был пророком плохого? ты бредил об этом, тебя удар хватил, а я ничего не понял, но расскажи мне, эльф, — и это почти требование. и ярвен рассказывает. нет, он не призрак. * — ты видел меня двести лет назад? — я говорил с тобой, и голос у тебя был тот же, и руки те же. ты же. я не могу ошибаться. ты мне починил лиру. рыцарь отрекается от любых воспоминаний. яр исследует его лицо взглядом, глаза в глаза, закатное солнце скоро спрячется в чёрных пиках леса, и он тянет ладонь к его лбу, касается волос, подбирает их выше. рыцарь задирает подбородок за этим жестом, и яр удивлённо выдыхает. но у тебя такой же шрам. проводит по нему большим пальцем, и рыцарь отодвигается ещё дальше. когда он думает, он хмурит брови и чуть дует нижнюю губу. его голос тихий и обеспокоенный. — я понятия не имею, кто ты, но ты, кажется, когда-то встречал меня; ещё до моего рождения. чертовщина. но ты не лжёшь. — если тебя это беспокоит, — осторожно перебивает ярвен, учили всегда подгадывать момент, он умеет. рыцарь замолкает, глядя перед собой в траву, — забудем. нам стоит выбраться из чащи, и это важнее, чем выяснение… истины. он едва заметно кивает. * — я был ребёнком, когда впервые о тебе услышал. шестичасовой переход косит обоих быстрее, чем могли подумать: бывалые рыцари, служаки, не изнеженные мягкими перинами королевств, теперь едва могут идти с прежней скоростью. у ярвена остатки лихорадки оседают в трахее, сушат горло как цветы на зиму; у рыцаря… всё ещё зияющая дыра в районе груди, никак не может стянуться. вместе они — уже больше десяти часов, но ярвену кажется, что время идёт на убыль. — и что тебе говорили? он замолкает, не решаясь рассказать всё прямо. кто бы ни был: отец, дед, первый человек в роду — это слишком личное, чтобы рассказывать; смутит обоих. поэтому яр опускает, рассказывая о поверьях, предзнаменованиях, чье предсказание так и не смог выяснить. рыцарь слушает с интересом и удивлением. о чужой молодости он не читал даже в книжках. но рассказ всё исчерпывает. ярвен говорит всё, что знает. во время привала он дежурит первым, просто слушая чужое хриплое, болезное дыхание и наблюдая за белеющим после восхода небом. в чужом теле — сила, переживущая и его самого. ярвен уверен. не так просто согласиться, но он принимает правила игры: кем бы ни был, отношения между ними те же, что были с призраком. сердце ярвена — медальон, в котором хранится ему одному известная записка — и этого достаточно. * следующую часть пути больше слушают, чем говорят: папоротники и грибы леса сменяются камнями и магмой, нужно быть внимательным. яру тяжело натягивать тетиву, болит вывихнутый сустав, но рыцарь просит его быть внимательным, и сам поднимает меч. удаётся избежать стычек. двести лет прошло, думает ярвен. двести лет, а я всё ещё не знаю, как тебя зовут. ночь накрывает их густой смолой, такая тёмная, что очевидно, завтра будет лучше. они совсем близко к обитаемым землям, это чувствуется по почве, мягкой и истоптанной; они прошли бок о бок пару долгих дней, в обществе только друг друга, слепо доверившись незнакомцу, встреченному на поляне. рыцарь ему улыбается, разжигая вместо костра маленькую лампадку. они совсем близко к обитаемым землям, и скоро пора прощаться; поэтому ярвен сдаётся перед мучительными снами, догонявшими его все двести семь лет, и вдруг, подавшись ближе и гася лампадку, срывается на искренность. искренний заполошный шёпот. — я соврал тебе тогда, — шёпот обжигает его самого, блестит в глазах, перебрасываясь на собеседника, — рассказал не всё. я полюбил тебя. я думал о тебе ночами, когда не мог заснуть и когда не хотел засыпать. ты был первым, кто коснулся меня — ещё до того, как появился снова. мне хватило одного слова, одного бранного «не думай о нём», чтобы понять — я твой. навсегда. чужая радужка словно болото тянет его вниз без шанса на спасение. яр продолжает, и сны губят их обоих, прижимая за плечи к земле. — твой паломник. твой служитель. — я знаю. его ладонь царапает скулы, а после сжимает волосы, вплетаясь в растрёпанные косы. он лежит, и ярвену до боли хочется поменяться с ним местами, оказаться самому на земле, чтобы тот не застудил больное ребро. на пограничной территории их очень скоро обнаруживают мародёры, лишённые малой добродетели, чтобы оставить кого-то в живых. они наступают, как тени, со своими ядовитыми стрелами и летающими кинжалами, и ярвен, хотя за милю слышит из приближение, не может сдвинуться с места. единственное, что он может — крепче сжимать коленями чужую грудь, прижимая всем телом к земле, крепче целовать, схватив подбородок почти больно, но всё ещё слишком осторожно, чтобы причинить боль. всё, что он может — шумно дышать, когда он касается бедер, просто греет их ладонями, едва сжимая у самого края кольчуги. и не думать о том, что он, его лучший друг, его сладкий яд, конечен, что он уже покинул его однажды, и покинет ещё раз — и это даже не вызывает сомнений. выдыхая, рыцарь не много внимания обращает на чужие слезы, списывая их на эмоциональность и разрядку, и ярвен может только быть благодарным, что не нужно ничего объяснять. они — безумцы, лес не видел таких надругательств тысячи лет, но ярвен, удивительно, готов совершать ещё. проваливаясь в мшистый сон, он крепко перехватывает чужую талию, и так просто не освободишься. но яр не может заснуть. ночью его выдергивает между двух реальностей, и в одной из них, к сожалению, он видит будущее. чтобы не осквернить рыцаря смертью пыли или дичи, яр, целуя его, сонного, на рассвете, между тел держит клинок.