Варенье из шишек

Ночь. Деревушка под Бобруйском. Два горящих сердца не спят. Сидят прямо на крыше и гасят портвейн из бутылки. Лëва даже умудрился притаранить свою гитару из Минска, так и ехал в душном автобусе под вопли вечно недовольных старушек. А ведь Шурик сразу предложил ему играть на своей, но этот упертый баран решил иначе, а потом весь оставшийся день выносил мозг своим нытьем. Всë как всегда, впрочем. — Легла бы ты со мной в постель?! — горланил Лëва на все окрестности, не жалея связок. — Когда-а-а звезда-а-а на землю-ю-ю коси-и-ит свой трезвый и холодный гла-а-а-з... — Идиот, блять, у меня соседка тëтя Валя сердечница, она ж совсем ëбу даст от твоих воплей. — сокрушался Уман, давая шуточную оплеуху Бортнику. Лëва, конечно, петь не перестал, но немного притих, дабы не гневать Шурика и всяких тëть Валь. Под портвейном, правда, сложно было контролировать свои действия. — Ложусь в па-а-а-астель я в первый р-а-а-а-аз. — на последнем слоге Лëва закашлялся и начал уже откровенно сипеть. — Ебоша, ты связки угробить решил? — посмеялся курящий Шурик и начал отбирать у откровенно налакавшегося Лëвы бутылку. — Хватит тебе на сегодня! — Ну-у-у Шурка-а-а, хорошо же сидели! — бухой Лëва — отдельное произведение искусства. Обычно он превращается в очень тактильную, лишённую всяких личных границ субстанцию, начинающую бесоебить и бесить окружающих своим поведением. Эдакий огромный кот, как тот, кстати, которого сидящий на плечах у Лëвы Шурик подкармливал с утра через открытое соседское окошко. Уман отвлёкся на приятное воспоминание и уже не обращал внимания на еле разборчивое лепетание друга. — Ну отдай, ну! — Бортник продолжал паясничать и строить самые жалостливые гримасы, пока в его шальную голову вновь не ударил градус. Идея возникла внезапно. — А если так? Лëва заговорщицки смотрит в непонимающие глаза Шурика, резко хватает за подбородок и впивается в его губы. Портвейн смешивается с табачной горечью, а трепет с недоумением и страхом. Шурик сидит с широко распахнутыми глазами, не смея пошевелиться, ведь всë, что он в себе так упорно давил, вдруг ударило по нему с новой силой. Черти в глазах Лëвы пляшут с удвоенной энергичностью, когда он углубляет поцелуй, а затем отстраняется и резво выхватывает бутылку из рук ошарашенного Умана. По лицу Шурика трудно что-либо разобрать, однако внутри него разгорается настоящий пожар. С одной стороны хочется орать от счастья и любви, а с другой больно бьет осознание того, что с утра Лëва про это даже не вспомнит. А с Шуриком такое не прокатит. Лëва в это время допивает остатки портвейна, хватает гитару и пошатываясь спускается в дом. Шурик всё так же остаётся сидеть на холодной крыше, кутаясь в свой растянутый свитер и пытаясь привести в порядок мысли. Утро вечера мудренее, да?.. Ну вот и перенесёмся в следующий день. Шурик так и не сомкнул глаз после того злосчастного поцелуя. За ночь он успел пройти все стадии от отрицания до принятия и уже почти смирился с тем, что придётся делать вид, что ничего не было. Собственно, он и так об этом, что называется, думать забыл, услышав хриплые покашливания с другой стороны пружинистого матраса. Послышались тихие причитания, в основном матерные, к слову. — Шурик, блять, че у меня с голосом? — сипло прошептал виновник бессонницы Умана. — Очнулся, алконавтище? — деланно заржал гитарист. — Иди нахуй, мне вообще не смешно. — просипел Бортник. — Да не ссы, ща я тебе бадью чая сделаю. Будешь как новенький. Лëва скептически отнёсся к этой идее и лишь сильнее укутался в пододеяльник. Шурик ушел что-то кашеварить на кухню, оставив Лëву одного. — С зимы запасов почти не осталось, но специально для тебя я откопал баночку варенья из шишек. — Блять, я не буду это дерьмо жрать, оно даже выглядит устрашающе! — шипящий Лëва выглядел сейчас особенно комично. — Не выебывайся. — с этими словами Шурик набрал в ложку небольшое количество варенья и насильно запихнул в рот Лëвы. Тот сначала порывался выплюнуть сию чудо-субстанцию, однако, распробовав, потребовал еще. — Чë, вкусно, что-ли? — Да! — после этих слов Лëва начал поглащать ложку за ложкой, опустошив за час половину банки. — Ты заебал, ешь сам! Рук что-ли нет своих? — на этих словах Шурик смачно получил подушкой по голове от хрипло хохочущего Лëвы. — Ах так! — тут-же началась баталия не на жизнь, а на смерть. Никто не успел понять, когда их спонтанный подушечный бой перетек в горизонтальное положение. И вот Шурик уже сидел на Лëве и задыхался от смеха, в шутку пытаясь задушить Бортника подушкой. — Я, конечно, знал, что болезни передаются воздушно-капельным путём, но про ебанутость был всë же не уверен! — смеялся откинувший от тяжело дышащего и при этом довольнющего Лëвы подушку Уман. — Про воздушно-капельный не знаю, но через поцелуи, полагаю, еще как... — эти слова сразу вогнали Шурика в краску. — Так ты помнишь? — осторожно спросил он. — Разумеется. — Бортник неловко отвел взгляд и прошептал. — Шур, я это... Еще хочу. — и нависший над ним Уман, всë еще не веря своему счастью, целует Лëву. В конце концов, кто такой Шурик, чтобы отказывать своему придурошному?