Babe said

      — Об этом не может быть и речи.       — Но сейчас ведь…       — Диаваль. Я сказала — нет. Закрыли тему.       Диаваль повёл плечами, с упрямством и недовольством наблюдая за тем, как госпожа ступила на первый обтёсанный камень, оперевшись о трость. Боли в спине Малефисенты с наступлением холодов только усилились — старые раны не давали о себе забыть. Диаваль пытался помочь и приносил ей целебные травы, воровал разные мази в королевских лавках, но всё равно это было лишь временным решением. И от этого всё равно не заживали грубые рубцы на лопатках от отрезанных крыльев, не переставала ныть поясница после долгой ходьбы или нагузок — и от этого Малефисента всё равно не переставала старательно отрицать всё, что происходит, будто и не её позвонок вовсе молил о пощаде каждый день.       А путь до пещеры, которая стала новым зимним убежищем, лежал отнюдь не лёгкий. Нужно было сначала взобраться на вершину скалы, где бы обессилинную фейри никто не достал, по извилистой каменной тропинке. С каждым шагом по ней, ограниченной скалистой стеной и обрывом, Малефисента всё больше сутулилась и всё больше наваливалась на посох, но упрямо — боже, насколько же она была упёртой! — отказывалась от любой помощи, оставляя Диаваля понуро ковылять следом со скоростью черепахи.       Он неоднократно предлагал помощь, на что она уже неоднократно его отправляла подальше в лес, «чтобы прекращал говорить глупости». Но это было глупостью только с её стороны (дай бог, чтобы госпожа не умела читать мысли), потому что Диаваль, хоть и достаточно старый, но ещё далеко не такой слепой ворон, чтобы не видеть, насколько тяжело ей даётся этот подъём.       Он ворчал про себя: «Конечно, это ведь только несчастный слуга-ворон у нас несговорчивый и непокорный, только ведь его за это нужно обращать вонючей собакой!» — и благо Малефисента была слишком увлечена своими страданиями, чтобы его слышать.       Этот путь она была вынуждена проходить изо дня в день, стоило только холоду добраться до излюбленного гнезда. Каждый день: утром — вниз, вечером — наверх. И это было пыткой. Она ненавидела каждый свой шаг, каждый поворот, каждый камень и куст на этой тропинке. Её спина просто кричала, дать ей умереть сейчас, но Малефисента непреклонно игнорировала её мольбы, будто доказывала кому-то, что и без крыльев она чего-то стоит, будто плевалась в лицо Стефану, хоть это и было глупо.       И вот сейчас она снова остановилась: хрипло выдохнула, навалилась на трость, прикрыла глаза, вслушавшись в резко оборвавшийся шаг Диаваля и его тихий вздох. Очень хотелось что-нибудь съязвить в его наверняка закатанные глаза, хотелось фыркнуть в его сутулую фигуру, упёртые в бока руки и гуляющий взгляд. Но всё, что Малефисенте сейчас бы не помешало для поднятия духа, в один момент растворилось, когда Диаваль поднял её на руки.       Вот так просто, представляете — можно взять и поднять, как какого-нибудь чёртового ребёнка, могущественную фейри болот и лесов.       Она чувствовала его руки под своими коленками и на лопатках, обхватила обеими ладонями посох и прижала его к себе, вперившись взглядом в его почти невозмутимое, если не считать проглядывающегося страха, лицо.       Она оскалилась и зашипела:       — Я обращу тебя гадким червяком, раздавлю, а затем скормлю твоим сородичам.       Чёрные глаза Диаваля испуганно заозирались, но он всё ещё держал её крепко и отпускать, видимо, не собирался.       — Да просто признай, что так будет легче!       Малефисента стиснула зубы и прикрыла глаза, собираясь выстроить план того, как она будет уничтожать нерадивого слугу, но вместо чёткой схемы действий в голове мысли протекали золотистой речкой. Расслабленно и плавно они тянулись перед её глазами, и Малефисента нахмурилась.       «Да просто признай, что так будет легче!» — что ж, возможно, только возможно, Диаваль совсем капельку был чертовски прав. Малефисента даже не сразу заметила, но стоило ему взять её на руки, как боль отлегла. Ни поясница, ни позвонок, ни рубцы на лопатках уже не взывали о помощи, а лишь чуть ныли, будто просто для того, чтобы не дать о себе забыть.       Да, хорошо, он был прав, допустим, но признавать этого никто тут в любом случае не собирался.       Когда она открыла глаза, самодовольная улыбочка на лице Диаваля вызвала если не отвращение к нему, то точно к себе, находящейся в таком глупом положении в данный момент. Малефисента скривила губы.       — Ну и что ты застыл? Ступай. Глупый ворон, — последнее она прошипела под нос, ибо это точно не задержало бы какие-нибудь глупые, неуместые, глупые комментарии Диаваля.       Она чуть подсобралась, чтобы чувствовать себя в его руках удобнее, и вновь закатила глаза, заметив ухмылку на его лице. Что-то ей подсказывает, что это не последний раз, когда она будет пытаться увидеть свой мозг, лишь бы не видеть его самодовольства.       О, он наверняка сейчас, пока ноги фейри болтались над обрывом, а голова чуть-чуть не задевала скалу, думал, какой же он умный и расчётливый ворон, как же он прав и какой же он, в конце концов, молодец. Малефисента сощурилась, посмотрела на обрыв, на поворачивающую тропинку, повела плечами от неприятного холода внутри себя и приставила к его горлу посох.       — Если ты меня уронишь, клянусь, я…       — Госпожа, если бы я хотел, то сделал бы это намного раньше, не думаешь?       Малефисента выдохнула через нос, медленно и недоверчиво отняв от его лица трость. В этом была доля правды, что тоже совсем не хотелось признавать, поэтому Малефисента решила переключиться на мысль о том, какой наглой же стала эта подбитая жизнью птица! В первые полгода служения он и рта лишний раз не открывал, хотя, судя по всему, много чего себе там думал. А сейчас она даже не может проконтролировать, когда он соберётся подхватить её на руки или перебить.       Наглый, глупый и упрямый, как настоящий баран, ворон. Не свяжись она с ним, никогда бы не подумала, что эти красивые и мудрые с виду птицы могут быть такими несносными.       — Что творится в замке? — спросила она просто, чтобы не молчать так неловко, пока он несёт её.       Диаваль пожал плечами и даже не посмотрел в её сторону, продолжив крепко держать фейри и тщательно выбирать каждый шаг, чтобы не запнуться.       — Ничего нового.       — Докладывай нормально, — если он подумал, что эта ситуация как-то изменила взаимоотношения между ними, и расслабился, то Малефисента готова в одно заклинание разуверить его.       Диаваль вздохнул и притормозил на секунду, чтобы удобнее её взять, и Малефисента даже от резкого толчка, когда её чуть ли не подбросили и вновь прижали, схватилась за его плечо, другой рукой всё ещё крепко держа посох. Ворон покосился на её ладонь, но, благо, оставил это без комментариев, чего Малефисента прямо-таки ждала, прожигая его испытующим взглядом.       Они двинулись дальше, Диаваль заговорил, и фейри уловила в его словах лёгкую одышку. Что ж, проявил инициативу, вот пусть и не жалуется. Он монотонно рассказывал о том, что видел в соседнем королевстве, о слухах, новшевствах и всяком разном. Малефисента действительно пыталась вслушиваться, но, судя по всему, за терновой стеной действительно не произошло за всё время ничего такого, что бы стоило её внимания.       Он опять оказался прав, но это сейчас было далеко не тем, что фейри не хотелось бы признавать. Возникла новая, совершенно неожиданная проблема: его грудь. Его чёртова голая грудь, к которой она была вынужденно прижата, не давала покоя. Кто вообще нацепил на него эту рубашку с вырезом до самого пупа?       (Ах, точно, это была она.)       Малефисента поджала губы и отвела взгляд. Она сменила руки и, вместо правой, теперь положила левую ладонь на его плечо, чуть заходя за шею, и ей показалось, скорее всего только показалось, что дыхание ворона на этом моменте замерло. Она отмахнулась от любых дискредитирующих мыслей и устремила взгляд куда-то за него.       Ночь на лес уже опустилась тёмная, лишь бледный лунный свет, когда тучи его не скрывали, освещал деревья и тропинки. Скорее всего, жители её земель уже спали, либо готовились ко сну, что только к лучшему — никто не увидит её в таком… положении. Сегодня день был продуктивным: она укрепила стену, залечила некоторые деревья, подкормила ягодники и проверила места, нуждающиеся в особом присмотре, вроде болотистого взгорья. От того спина ныла сильнее обычного: отсутствие крыльев давало о себе знать любыми способами, от сложностей в том, чтобы долго ходить, до естественной боли ран, затягивающихся так же медленно, как они сейчас шли.       Она перевела взгляд на Диаваля, который дышал уже явно тяжелее и порывестее, пока в конце концов совсем не остановился, облокотившись плечом о скалу.       — Мне нужна передышка, — видя её вопрошающий взгляд, хрипло выдохнул он. — Знаешь, вороны не каждый день таскают фей на руках в гору.       — Я могу превратить тебя в коня, уверена, так будет намного легче «тащить» меня наверх.       Диаваль замотал головой, дыша с открытым ртом и не собираясь тратить драгоценные минутки вдохов на слова. Он сглотнул, а Малефисента отвела взгляд. Его измученное лицо сейчас было к ней совсем близко. Как и эта его глупая голая грудь, о которой она не могла перестать вспоминать всякий раз, когда взгляд падал ниже шеи.       Он был слишком сильно обнажён для холодного времени. Да для любого времени в принципе. Надо будет приказать ему зашнуровать рубашку по горло или придумать что-нибудь другое, более сдержанное и закрытое. И не то, чтобы Малефисенту прямо волновала его одежда, или его грудь, или всё это вместе прямо перед её носом — она не была одержимой фейри, не подумайте. Просто Диаваль — этот невыносимый в своих проказах чёрный ворон — никогда не ассоциировался с чем-то подобным: как бы это ни было в очередной раз глупо, она даже не думала о том, что у него есть хоть какая-то там грудь. А уж, которая вздымалась при частых вздохах, на которой было много следов от затянувшихся шрамов (они уходили за шею и ниже, под рубашку), которая, в конце концов, была смуглой, что, наверное, логично для чёрного ворона, но крайне непривычно бледной фейри, — вот этого она уж точно никогда не видела и даже не предполагала в Диавале.       Он просто был, как будто даже всегда. Был просто Диавалем и всё — и ничего более. Ну, конечно, до определенного момента сегодняшним вечером…       — Таким темпом мы доберёмся до пещеры к рассвету.       — Твоим темпом мы тоже не особо спешили.       И сколько они уже шли (Диаваль шёл, Малефисента — ехала), столько она всё больше и больше поражалась тому запустению, в котором, оказывается, были отношения между ними. Между госпожой и слугой. Между фейри и вороном. Между ей, Малефисентой, и им, этим наглым, позволяющем себе глупость за глупостью вороном, Диавалем. Он абсолютно не сдерживался в выражениях, не подбирал слова и даже не пытался как-то аккуратно с ней обращаться — он говорил то, что, очевидно, думал, перебивал её, и он нёс её не как слуга предположительно может нести могущественную фейри.       Он нёс её как-то совсем по-другому.       Держал крепко, но будто не так бережно, как можно было бы, потому что она чувствовала его руки на своём теле — локти под коленями, на лопатках и ладони, обнимающие сгибы её плеч и ног. Что ж…       Малефисента отвела взгляд, как будто в чёрноте ночи вокруг было что-то интересное, чего она за все года, проведённые в этом лесу, не видела.       — Госпожа, могу я спросить? — и именно в тот момент, когда она решила отвлечься от мыслей о нём, он решил открыть свой вороний рот и напомнить о себе. Малефисента вздохнула. — Эти шрамы… На спине, они… Они доставляют тебе сильную боль?       Диаваль отчего-то и не стал ждать ни положительного, ни отрицательного ответа, хотя от этого вопроса, будь фейри чуть более злая, могла полететь его голова. Но сейчас, вероятно, расслабленная, и без того задумчивая, лишённая мучительного подъёма к пещере Малефисента показалась даже самой себе непривычно разговорчивой и благосклонной.       — Да, — она не посмотрела на него, продолжив вглядываться в тёмную синеву ночного неба с вкрапинками чёрных туч. — Очень сильную, Диаваль.       Иногда, особенно глубокой ночью, ей казалось, что её спина разрывается на части: она буквально чувствовала это. Как кожа оттягивается, прорезается первая дыра, и от неё позвонок расходится, словно по шву, кости трескаются и режут её спину изнутри, втыкаясь в слезоточащую плоть, вкручиваясь, словно в маленькую для их размеров резьбу.       Собственный крик пробуждал её даже от самого глубокого сна, и Диаваль уже был тут как тут: вороном обеспокоенно скакал по её постели и неистово каркал, оцаравывая её когтями и хлестая крыльями в попытке скорее разбудить. Малефисента не обращала его, пока сама не справлялась с судоржным дыханием и бьющемся в горле сердцем. А затем, когда он становился человеком, отворачивалась, позволяя ему мазать свою спину вонючими холодными мазями и рассказывать какие-то истории. В такие моменты он говорил много и долго, — намного больше и дольше, чем обычно, — гладил её по лопаткам аккуратно, почти нежно, успокаивал, а потом не вспоминал — не говорил об этом и слова.       — …а душевную? — м-да, видимо, только до этого момента.       Малефисента перевела на него взгляд, на что глазки Диаваля забегали.       — Ты слишком много болтаешь, — лишь всё, что сказала она, не собираясь раскрывать перед ним всю свою душу. И без того он знал слишком много лишнего.       Диаваль, к сожалению фейри, действительно был слишком болтливой птицей. Его рот не закрывался ни когда это было нужно, ни когда не нужно. Он прилетал из замка и болтал, иной раз нашёптывая ей на ухо особо важные вести, чтобы никто из жителей болот, бесстыдно шуршащих в траве совсем рядом, не услышал. Он ел ягоды с выращенных Малефисентой кустов и болтал — о чём-то отвлечённом и совершенно неважном, но с таким видом, будто фейри обязана была слушать, раскрыв рот. Он болтал и утром, когда рассвет только-только доходили до их летнего гнезда, и вечером, когда тьма уже опускалась на лес, и даже посреди ночи, но здесь Малефисента не может ничего сказать, потому что он это делал из-за её же собственных кошмаров.       В общем, действительно много. И полезного в этом была лишь капля тех вестей, что он приносил из Персефореста, всё остальное — фейри не должна была позволять. Не должна была позволить этому, «всему остальному» заполнить её будни. Они текли в унынии, безрадости, ожидании, борьбе — общий фон настроения должен соответствовать, а, благодаря или, скорее, из-за, Диаваля — совсем не соответствовал. Он не давал ей спокойно потомиться в печали и ненависти, и Малефисента не уверенна, что из этого было лучше.       — И всё-таки, госпожа, — начал он с предыханием из-за своей одышки, и фейри, предвещая, закатила глаза. — Для того, кто несёт тебя в гору уже полночи, ты могла бы сделать одолжение.       Малефисента перевела на него взгляд и очертила смуглое лицо. Пот проступил на его лбу, и лоснящиеся чёрные волосы прилипли к коже, витьеватыми закорючками обрамляя всё тот же лоб, виски и где-то даже щёки, по которым и без того, словно проступающие вены, тянулись шрамы. Они были у него столько, сколько фейри его знает, а, значит, были получены ещё вороном. Диаваль приоткрыл рот и тяжело дышал. Его руки, держащие её, всё чаще ёрзали, и Малефисента с некоторым недовольством терпела то, как он её то и дело «поправляет», пытаясь ухватить поудобнее. Она держалась за его плечи и с раздражением принимала тот факт, что удобнее ему не станет.       Он просто уже устал, потому что вороны обычно не таскают фейри в гору, но был слишком упрям, чтобы это признать.       — Что вороны могут знать о смерти, — всё-таки благосклонно изрекла она что-то далёкое от их разговора, глядя на него.       Диаваль прислонился плечом к скале, чем вынудил Малефисенту выпрямить спину и стать чуть ближе к его лицу и груди, чуть сильнее прижаться, чтобы не задевать затылком острые камни. Его чёрные, как сама ночь, глаза наконец нашли её, пока Диаваль тяжёло дышал, наверное, пытаясь собраться с мыслями.       — Больше, чем ты думаешь, — выдохнул он и, заметив её дискомфорт, перевалился с плеча на спину так, чтобы только его тело касалось скалы. — Разве не твои сородичи придумали, что мы вестники несчастий?       — Не путай меня с людьми, Диаваль, — она сощурилась, на что он покорно кивнул.       — Да, прости, — он сглотнул, очевидно потому, что першение в горле от одышки мешало ему говорить, и внезапно резко склонил голову, почти прижавшись лбом к её коленям. Малефисента вздрогнула, вцепившись в его плечо, но оказалось, что Диаваль лишь быстро смахнул прилипшие к лицу волосы и только.       — Вороны со смертью с давних пор в ладах, — продолжил он, вновь выпрямившись. — Мы чувствуем болезни, да и в целом можем отличить «живое» от «мёртвого», в отличие от многих других животных. Когда умер мой дядя, были похороны. Самые настоящие, какими ты можешь их знать, госпожа, только на птичий манер. А ещё птенцом я, сам не знаю, почему, залетел в деревенскую церковь и среди молящихся был один человек. Я хорошо помню его, он просил о прощении. Вскоре, в этой же церкви его отпевали. Я был птенцом, госпожа! Откуда бы я мог знать, верно? Это всё инстинктивно, как-то само собой. Так что вороны понимают, что такое смерть.       Он вновь посмотрел на неё, и Малефисента смутилась, осознав, что всё это время не отводила взгляд. Диаваль склонил голову.       — Только я не понимаю, к чему был этот вопрос.       Фейри надеялась, что её сейчас не заставляют оправдываться или выдавать откровение на откровение. И всё же был занятным факт, что Диаваль, очевидно, не чувствовал от неё ничего такого, потому остался в замешательстве. Очевидно, вороны, знающие о смерти, не могли ничего сказать об умирающей душе.       Фейри думала, что сгнивала изнутри. Да, возможно, она не умирала буквально, но морально уже давно чувствовала себя мёртвой.       Она осталась одна на этих болотах: без друзей, без любви, без крыльев и без настроек на то, что всё будет хорошо и впереди только чудесное, сказочно счастливое время, — и трясина затягивала её. Ожидание несчастья было напряжённым и мучительным, простирающееся над головой небо приносило физическую боль и сны больше ей не рисовали картинки, не давали весёлых предсказаний на следующий день, а лишь рвали её снова и снова, как тряпичную куклу.       Как абсолютно безвольную, беспомощную тряпичную куклу.       И в конце концов всё и будет так: она останется совершенно одна, в боли и страдании. Никто не погладит её по голове в утешение, никто не накроет её в стыде обнажённое тело, никто не придёт к ней. Никто не поможет.       И даже Диаваль, ведь, стоит сроку его служения подойти к концу, он, такой услужливый и понимающий во всём, покинет её так же быстро, как оставили все жители топких болот, её бывшие друзья.       — Тебе ни к чему это знать, — она отвернулась, как бы говоря, что пора идти дальше, но, кажется, Диаваль тут совсем не собирался ей повиноваться.       — Отчего же? Я ведь могу помочь, госпожа, — он вновь внезапно склонил голову, упершись лбом в её колени и еле достав пальцами до вновь упавших на лицо волос, неловко пытаясь поскорее зачесать их назад.       Малефисента сжала зубы от того, как он буквально дышал в её ноги, пока справлялся с этим.       — Не можешь, — процедила она и, когда он вернул к ней взгляд, вздохнула. — Диаваль, ты еле несёшь меня сейчас, и ничего не изменится в будущем. Разве ты сможешь помочь, если вдруг меня ранят? А если я буду больна, в жаре и агонии валяться в гнезде, ты разве будешь лечить меня? Одевать? Ты бы смог одеть меня, Диаваль? Абсолютно беспомощную фейри с телом, тяжёлым и бесконтрольным, как у намокшей под дождём куклы? Если я буду умирать, Диаваль, разве ты сможешь мне помочь?       Диаваль слушал её с напряжённым и серьёзным лицом и, стоило ей закончить, не раздумывая, выдал:       — Да.       Малефисенту это чуть пришпорило, но она быстро собралась и нахмурилась.       — Нет.       — Да! — Диаваль тоже свёл брови, вновь чуть поёрзал, устраивая её в своих руках удобнее, и, кажется, настроился упираться рогами в ворота до последнего, как самый настоящий баран.       Фейри покачала головой.       — Нет, Диаваль, никому это не нужно, и тебе тоже. Я была могущественной, сейчас — нет. Все отвернулись от меня, и ты тоже отвернёшься. Это лишь вопрос времени.       Когда она была на высоте, — в абсолютно всех смыслах этого слова — рядом были даже те, от кого она этого совсем не ожидала. И было ошибкой не гнать их, не заботиться о том, кто и что тебя окружает. Сейчас павшая фейри лишь пожинает плоды собственной беспечности, наивности. Но больше она такого не допустит — больше она не будет тешить себя сладкой ложью и воздушными надеждами на лучшее, ведь всё равно произойдёт только худший расклад.       Иначе её жизнь сейчас не была бы похожа на страшный сон, верно?       — Госпожа, ты не знаешь, о чём говоришь, — Диаваль странно отвёл взгляд, но это не имело значения, ведь Малефисента уже и без этих подсказок знала, что всё, что он скажет, — ложь. Очередной обман, которым она должна тешиться до тех пор, пока вновь не останется на дне Топких болот в боли и одиночестве.       — Я понимаю, нас связывает мой долг перед тобой, госпожа, но это лишь формальность. Моя жизнь давно принадлежит вам без остатка. И ты не можешь вот так просто меня этого лишить.       Малефисента ехидно улыбнулась.       — Давно же ты не обращался ко мне так уважительно. Хоть это и продлилось не долго, — за время разговора он вновь опёрся о плечо, и на этот раз Малефисента не подсобралась, а наоборот расслабленно легла, облокотившись спиной о скалу. — Как давно ты отбился от рук, Диаваль?       Кажется, ей стоило больше внимания уделять сохранению авторитета, хотя бы в глазах одного слуги. Но, с той же силой кажется, что это не имело бы последствий. Малефисента давно признала, что вороны — умные птицы, и долго считывать её действительный настрой Диаваль бы не стал, в конце концов всё равно придя к тому, что выдаёт сейчас.       — Мне хочется думать, что это общение — норма между нами? — он поднял брови и посмотрел исподлобья, как делал всегда, задавая вопрос, уже хранящий в себе ответ. Пара прядок вновь выскочили из общей копны его зализанных волос.       — Слишком много думаешь, — Малефисента поспешила поднять руку с его плеча и осторожно убрать с этого бледного и потного лица смолистые волосы, чтобы они не лезли ему в глаза и чтобы он даже и не думал ещё раз прижиматься своим длинным носом к её коленям, чтобы зачесать их самостоятельно.       До этого часто вздымающаяся в резких, неглубоких вдохах грудь Диаваля, теперь остановилась. Он замер изваянием, совсем не дыша и не шевелясь, лишь пронизая её взглядом, испытующим, вопрошающим, а всё ли с госпожой нормально раз сейчас происходят очевидно ненормальные вещи.       В его чёрных, как уголь, как сама бездна, глазах, можно было потопнуть.       Мир для Малефисенты на какое-то мгновение также замер и перестал шевелиться, будто был с Диавалем заодно, будто они тут все из одного теста слеплены и имеют тесную взаимосвязь. Его кожа горела под её пальцами, и когда фейри случайно коснулась проступающего шрама у виска, вздрогнула. Всё в мире вернуло привычный ход, она одёрнула руку и отвела взгляд, Диаваль стал дышать.       — Ну и что ты замер, как истукан? Мы сегодня доберёмся до пещеры? — смогла выдавить она, не собираясь никак и ничего комментировать, и крепче сжала посох.       Диаваль помедлил, затем продолжил путь уже в молчании, тревоге и под тяжело надвисшими над ними вопросами.