Mourning.

Ты его не соберёшь. Разбросанные лоскуты кожи и сухожилия не примут любимый облик, зубы и язык не встанут в разломанную челюсть, не произнесут желанные слова, гортань обглоданной костью лежит в ореоле стоптанной травы. Ты мажешь руки в крови, терзая вселенную своей неисправимой глупостью. Оттуда не возвращаются, Джонни. Собери, сшей чертового зомби, что будет терять конечности по понедельникам, а пятницами гнилью стекать под опухшие ноги в крепкой обуви, но Кенши не вернётся. Соедини лицевые мышцы, найди обрывок улыбки средь кишков, успокаивай себя столько, сколько нужно. Мир подождёт. Мир умеет ждать, скорбеть и верить. Он тысячелетнее существо, сотканное из судеб, разрозненное паутиной путей и пульсирующее общей болью. А ты нет. Ты теряешь терпение, когда вселенная отмалчивается на капризы. Теряешь терпение, когда время возобновляет ход и тревожит листья на деревьях. Теряешь терпение, когда в гармонии звуков не слышится судорожный вдох. Теряешь слишком много в один миг. Сгребай, сгребай его кровь. Ну же, потрудись и из того сгустка, что лопается под пальцами, обязательно восстанет Кенши и поблагодарит за то, что не сдавался. Ты помнишь что-то о первой помощи, эти обрывки маячат белыми точками на переферии. Но какой смысл, Джонни? Что ты хочешь перебинтовать у кучки мяса? Какую вену зажать? Перед тобой, на земляной витрине, сотня экземпляров, выбирай. И ты горбишься над ними, мараешь в крови колени и локти, накрываешь кучку вывернутых органов. Защищаешь. Но от чего? Его уже убили, Джонни. Твои слезы не оживляют, сколько не лей. Сколько не окрапляй горем - итог тот же. Он лежит кровавой кучей под животом, вырванный желудочек сердца так близко к твоему и в затылке режет от мысли, что он может забиться. Вот-вот, только замри и не спугни мгновение. Слышишь? Что-то бьётся. Родник под землёй. Ловко тебя провели, да, Джонни? А ты уже поверил, что чудеса существуют. Поверил ещё в тот момент, когда впервые встретил Кенши. Когда бился с ним бок о бок. Когда обнял. Когда передал меч. Когда поцеловал. И все эти пять чудес, теплых шаров в хрупкой оболочке, осколками вытекают с рвотой, раздирают горло и пищевод, обжигают нос. Ты судорожно кашляешь и практически валишься в кучку заблеваных органов. Зришь сквозь пелену слез и лопнувшие капилляры. На собственную рвоту, вплавленную в кровь, на извилистые звенья выскоченные из горячего и родного нутра. Лю Кенг предупреждал. Здесь убивают так, что не вернуть прежний облик. Ещё несколько минут глухо смотришь в одну точку, давишь желудочный сок подкатывающий к корню языка, и поднимаешься. Аккуратно, чтобы дрожащие ноги ненароком не коснулись кровавой смеси. Ты лепишь дурацкую могилу, хоронишь Сенто у вырванного сердца, укрываешь синеющими пальцами. Хоронишь себя рядом, мысленно вбиваешь на бесчувственный камень бессмысленные фразы, выбираешь лучшую из возможных. Лежишь рядом с сырой кучкой земли, в крови и желудочном соке. Закрываешь глаза, тебе нужен отдых, много отдыха. Разум обволакивает желанная пустота. Лю Кенг предупреждал. Здесь убивают так, что не вернуть прежний облик.