Под луной тоже сгорают

Сложно сказать, сколько времени прошло с той самой злополучной ночи. Чанбин даже при наличии острого желания не смог бы этого сделать. А желания и не было. Он периодически просыпался на короткий период. Иногда от острой боли, иногда от мягких прикосновений молодого мужчины, который ухаживал за ним по совершенно непонятным ему пока причинам. Впрочем, Чанбин решил, что об этом он подумает позже. Если выживет. На этот счет у него были большие сомнения. Тело слушается просто ужасно. Как объяснил незнакомец, целых костей в его организме осталось не так много, хотя часть из них уже почти срослись. Бин только удивляется, как это возможно, если его переломы никто даже не зафиксировал. Хотя и в этом он тоже не уверен, посмотреть и проверить возможности нет. Да даже если бы и была, один глаз, видимо, он все же потерял в драке, а второй пока открывался с большим трудом. Спрашивать же у него нет желания. Вообще говорит он довольно редко и только по делу. Разговоры сильно утомляют его и без того не слишком здоровую голову. Как во время очередного визита объяснил хозяин комнаты, в которой он пока жил, по голове его били сильнее всего, так что травмы тяжелейшие. Про себя Чанбин мог только отметить, что это он и сам прекрасно знает, потому хруст черепа снится ему в кошмарах. Кошмары в целом стали его постоянными спутниками. Когда он спит (а это большая часть времени), то видит либо свой пустой и перевернутый дом, или свою любимую в грязном борделе, или ту самую ночь, когда он попрощался с жизнью. И того самого странного мужчину, который пообещал ему спасение. Впрочем, последний все больше казался ему не более, чем видением его умирающего мозга. Обещание помочь остаться в живых теперь выглядело как злая шутка. Потому что такая жизнь была хуже смерти. Интересно, как незнакомец мог помочь ему выжить? Позвать на помощь? Бин был изрядно потрепан, но мог с уверенностью сказать, что тот темный и жуткий силуэт в подворотне не имел ничего общего с его новым знакомым. Последний, казалось, состоял сплошь из заботы и сострадания. Так и проходили дни. Затем, видимо, недели, если уже не месяцы. В тягостные минуты бодрствования Бин пытался иногда по каким-нибудь признакам понять, сколько времени прошло. Исключительно с одной целью - прикинуть, успела ли уже его любимая добраться до нужного места. Только мысли о ней приносили в его подобие жизни что-то светлое. И мысль о том, что он правда найдет способ отомстить тому, по чьей вине его жизнь сейчас такая. Хлопнула дверь в комнату, выдергивая Чанбина из полудремы. Спать полноценно не получалось из-за боли и ужасной жажды. Последняя была настолько сильной, что даже боль на ее фоне казалась какой-то шуткой. Бин насторожился. Это не был его благодетель. Если бы у пострадавшего остались силы, вероятно, по телу пробежал бы холодок, но тело утратило эту функцию. Шаги были более мелкие и суетные, но принадлежали скорее мужчине, чем женщине. С другой стороны, вошедший и не таился. Споткнувшись обо что-то, он чуть не упал, потеряв на мгновение равновесие и чертыхнувшись. И тут же что-то растерянно пробормотал, как будто его же самого и смутили его слова. - Кто здесь? - слова давались Чанбину сегодня еще более тяжело, чем обычно, язык буквально прилипал к нёбу. В ответ раздался странный вскрик и звук чего-то твердого, упавшего на ковер возле кровати. - Черт, ты напугал меня! Нельзя же так! Тут темно, ты лежишь полуживой!.. - спохватившись, говорящий сменил возмущенный тон на более мягкий, - я пришел к тебе сегодня с помощью. Наш с тобой прекрасный друг, чтоб его, куда-то исчез в самый неподходящий момент. Но ничего, мы справимся и без него! И даже лучше, я уверен. По голосу было понятно не так много. Очевидно, говоривший тоже был молодым мужчиной, как и хозяин комнаты. Но явно моложе. Бин прикинул, что может быть тоже старше вошедшего. Говорил он быстрее и сбивчивее, а в голосе слышалось плохо скрываемое волнение. - Пить хочешь, Бин? - сказал он приятельски и тут же осекся, - не против, если я буду так тебя назвать? Уверен, пить ты хочешь. Бин попытался было кивнуть, но ничего не вышло. В комнате было темно, но его собеседник не зажигал свечи, ловко управляясь с принесенными предметами в темноте. А еще он странно пах. Чанбин удивился, поняв, что довольно отчетливо слышит чужой запах. Вспомнил, как пах другой его визитер. С каких пор его обоняние стало таким острым? Или это из-за того, что остальные органы чувств почти не функционировали? - Давно я здесь? - мысленно он сам себя похвалил, выговорил целых три слова, несмотря на адскую боль, которая становилась только сильнее. - М? - незнакомец оторвался от своих дел. - А, почти три недели. Странно, он тебе не сказал, что ли? Ладно, не бери в голову, тебе о другом надо думать. Представляю, как тяжко, но ничего, ты и так на поправку идешь шустро, мы ведь тебя чуть ли не в ведре принесли, ты почти рассыпался, малыш, но оклемываешься быстренько. До первой луны всегда и так тяжко, а ты еще и после мясорубки, хоть котлетки лепи. Но после становится легче. Да и организм восстанавливается быстрее, скоро бегать начнешь. Уследить за этим потоком сознания Бину было бы непросто и в лучшие времена, а сейчас он даже и силы тратить не стал. Три недели. Дольше, чем хотелось бы. Но меньше, чем ожидалось. - Давай, малыш, будь умницей, помоги-ка мне напоить тебя, потом гляну, что там с твоими - иу - ранами. После этих слов Чанбин ощутил у своих губ холодное стекло стакана и послушно разомкнул губы, позволяя влить в себя что-то, что точно не было водой. Слишком уж тягучее и терпкое. Жидкость приятно разливалась по телу, прогоняя удушливую жажду и давая ощущение тепла. Бин не знал, что это, лекарство ли, или какой-то отвар, или настойка, но после всегда становилось легче. Отступала боль, а сон наступал быстро. И сон был слишком крепким, чтобы видеть кошмары. *** В галерее сегодня было довольно людно, несмотря даже на то, что время было уже позднее. Народ все еще продолжал пребывать, а вот уезжать особенно никто не торопился. Юные девушки пользовались возможностью показать себя во всей красе, с напускным вниманием вглядываясь в пейзажи и портреты, обсуждая с подружками приглушенным и томным голосом, как искусно художник подобрал оттенок краски, как хорошо выглядят мазки и прочие банальные вещи. Их маменьки, почтенные дамы, разглядывали гостей в поисках подходящей партии, попутно обсуждая свежие городские сплетни, домашние дела, французскую моду и прочую ерундень. Юноши и мужчины наслаждались обилием прекрасных дам и шампанским гораздо больше, чем картинами. Хотя исключения случались. Он пришел сюда как раз из-за картин. Живопись ему всегда нравилась. Он пересмотрел, кажется уже тысячи картин в этом городе. Неплохо знал нескольких художников лично. Возможно, настроен он был довольно скептически и, говоря на чистоту, с огромным удовольствием остался бы дома с какой-нибудь книгой и кофе, но его друг настаивал, что открытие этой выставки посетить точно стоит. Другу он склонен был верить, да и скука, его вечный чертов спутник, грызла сегодня с особой жестокостью, так что скрепя сердце он все же поддался на уговоры Чонсу. И вот он здесь. Чонсу, естественно, испарился почти сразу, как они переступили порог здания галереи, кто бы сомневался. С ним всегда так - жажда общения брала верх. С ним Чонсу удавился бы от тоски минут через десять. Ему нравилось смотреть на картины и составлять собственное мнение, наслаждаться моментом, а не тратить время на дурацкую светскую болтовню. Да, со стороны он выглядел довольно холодным и отстраненным. Многие отмечали, что он прекрасно держится в обществе, его прекрасные манеры и аристократичную красоту. Те немногие, с кем он сходился ближе, со временем узнавали и другую его сторону - внимательность, острый ум и неизменную саркастичность. Хотя последнюю, на чистоту, он и не скрывал, она была такой же его спутницей, как правая или левая рука. Но заводить знакомства ему и не хотелось. Слишком короток будет период общения. А расставаться всегда тяжело. Так что круг друзей был узок. Он искренне надеялся, что просто посмотрит картины и вернется домой. Не полнолуние, но среди такого огромного количества разгоряченных человеческих тел находиться было тяжеловато. Хотя, конечно, он в любом случае сумеет себя сдержать. Только зачем над собой издеваться? Бесполезное геройство. Становилось все более шумно. До него то и дело долетали обрывки чужих разговоров. Какая скучнейшая банальщина. Симпатии, зависть, самолюбование, веселье и куча всего сливались в единый поток, который странным вкусом оседал на языке. Шампанское пить не хотелось, но иначе от этого не избавиться. Побочный эффект нахождения среди людей. Галерея и одна из почтенных матрон высшего света (за счет денежек которой галерея, по большей части, и выживала) решили устроить что-то вроде вечера поддержки молодых художников. Чонсу рассказывал, но он прослушал, каким таким образом отбирались работы, но сегодня тут были представлены шесть художников. Похоже, это был их дебют, потому что раньше подобных работ он не видел. А на свою насмотренность пожаловаться он не мог. Отдать должное аристократке с причудами, работы она и впрямь отобрала неплохие. Во всяком случае, он смотрел холсты уже третьего художника и пока не испытывал удушающей скуки. Первый в основном рисовал прекрасных дев из греческих мифов. Техники не хватало, но при должной практике из художника выйдет что-то стоящее. Далее были пейзажи, тоже вполне себе приемлемые. Сейчас он рассматривал зарисовки из жизни города и его ближайшей округи. Тут, наоборот, техника была безупречной, но вот сюжеты были довольно простенькие. Но все придет со временем. В четвертом зале его нашел наконец Чонсу, восторженно рассказывая, что увидел просто невероятно красивых людей, которых бы с удовольствием написал (Чонсу был небезызвестным портретистом, хоть и работал пока больше с новой аристократией). Он слушал и улыбался, чувствуя грушевый привкус радости своего друга на языке. Не спасало даже шампанское. Минут через двадцать Чонсу так же внезапно исчез, как и появился. Потом пружужжит все уши, рассказывая обо всем, что произвело на него хоть какое-то впечатление. И еще заставит смотреть наброски. Ладно, лишь бы снова не завел разговоры о позировании. Вот этого он не вынесет. В последнем зале людей было тоже много. Но при этом было значительно тише. Разгадка нашлась быстро, стоило только взглянуть на картины. А они были действительно прекрасны. Мысленно он поставил пометку узнать, готов ли художник продать что-то из того, что выставлено сегодня. Или что-то из других работ. Чем больше он вглядывался в полотна перед ним, тем больше их хотелось разглядывать. Морские пейзажи, прекрасные цветы, люди… Хотелось любоваться подбором цветов, техникой, деталями. Художник говорил с ним через картины. Автор видел в мире красоту и умело показывал ее другим. - Нет, это не стоило выставлять. Работа выглядит незавершенной… Он очнулся от своих мыслей и обернулся на говорящего. И отметил, что Чонсу был прав. Тут действительно были красивые люди. Очень красивые. Перед ним стоял высокий темноволосый юноша. Строго сведя густые брови он вглядывался в холст перед собой. Его хотелось рассматривать ничуть не меньше, чем картины. Красивый овал лица, чувственные полные губы, нос с легкой горбинкой, но вот от въедливого взгляда коньячного цвета глаз становилось немного не по себе. Незнакомец и сам походил на произведение искусства. - Определенно неудачная работа, - покачал он головой, поправляя блестящие темные волосы, - вы же тоже это видите? Выдернутый из раздумий так внезапно, он ответил не сразу. С трудом переведя взгляд от юноши на холст, он отрицательно качнул головой. - Ничего подобного. Картина действительно хороша, вы придираетесь к художнику. - Вы настолько хорошо разбираетесь в искусстве? - в голосе прозвучала легкая, совсем беззлобная усмешка. - Я бы не сказал, что мои познания в живописи близки к идеальным, но и отметить полное отсутствие вкуса я тоже не могу. А на эту картину я хочу смотреть, она живая. Художник, очевидно, страстная натура, вложившая много сил и чувств в написание этих прекрасных роз. На секунду повисла тишина. - А вы хорошо разбираетесь в искусстве? - Не знаю. Я пишу картины и очень это люблю. - Так вы художник? - он улыбнулся. Конечно! Как он сразу не догадался! - Тогда, возможно, в вас говорит профессиональная зависть? Оба рассмеялись. Хотя юноша напротив, кажется, нашел шутку более смешной, чем ожидалось. - Нет, тут дело точно не в зависти, не беспокойтесь. Это моя картина. - смущенно опустив глаза, незнакомец добавил, - я рад, что вам она понравилась. Простите… Простите за наглость, - он протянул тонкую, изящную кисть, - Хван Хёнджин. - Очень приятно, - пожимая руку незнакомцу, ответил он, - Ким Сынмин. *** Ночь не задалась, это было очевидно с самого начала, когда заело дверной замок еще на выходе. Жаль, что на такие вещи обращаешь внимание сильно позже. Дальше складывалось не сильно лучше. Он должен был вернуться несколько часов назад, но вот теперь домой точно было нельзя. И трудно сказать, на какой срок это “нельзя” растянется. Но подвергать опасности тех, кого он ценил и за кого нес ответственность было нельзя. Он бы себе этого не простил. Так что полагаться надо на себя самого. Со всей задачей он справился, хотя рационально думать в полнолуние задача сложная. Оперевшись спиной о холодную стену, взглянул на предрассветное небо и тяжело выдохнул. Надо найти место, где он сможет укрыться на ближайшее время. Разумно ли после этого сообщить о себе? Не слишком ли опасно? Ладно, об этом можно подумать позже. Сейчас у него были две небольшие сложности. Первая - он ранен и весьма ощутимо. Вторая - его разыскивают. Разыскивает тот, встреча с которым не принесет ничего хорошего.