Искушение

      Каменные стены монастыря даже в самую солнечную погоду выглядели серо и хмуро. Хем, глядя на них, хмыкнул, привычным движением потушил сигарету о край урны, выкинул ее. И шагнул за витые железные ворота.       Сонный монах в сторожке на входе встрепенулся было, но увидел его и молча осел обратно, пряча взгляд. Хема здесь не любили, но против сказать ничего не могли. Не им, божьим овцам, раскрывать рты против божьего же пса.       Шаг, еще шаг — по каменным плитам дорожки. Здесь не было ни цветочных клумб, ни красиво подстриженных кустарников, как на территории многих храмов. Только каменные дорожки, только какие-то овощи — строго, функционально, аскетично. Впрочем, монастырь и не был открыт для всех подряд, и уж точно здесь нельзя было найти праздного туриста. Как и случайно зашедшего христианина. Закрытое место только «для своих».       Тяжелая дверь открылась бесшумно, обнажая темноту храма. Вереница жестких скамеек для пришедших на службу, высокие каменные своды с какой-то росписью, алтарная часть — островок света и тепла в этом царстве холода.       Он не хотел сюда приходить, но приходил раз за разом.       Огоньки свечей на алтаре дрожали. Глядя на них, Хем словно снова ощутил тяжёлое бархатистое прикосновение атласа, покрывающего алтарь. Привычным бессознательным жестом потёр запястье левой руки.       Шаги отдавались эхом в высоких каменных сводах. Здесь невозможно было пройти скрытно; у него не получилось ни разу, хотя он умел пройти без единого звука в осеннем лесу, полном шорохов умирающих листьев.       Он не хотел идти сюда, но пришел. Как придет еще не раз. Придет, потому что не сможет иначе.       Глядя на обтянутый багровым алтарь, он ощутил привычное учащенное сердцебиение.       Тяжело и густо пахло ладаном, и от этого запаха голова кружилась, а внутри скручивалось комом что-то темное, жгучее, предвкушающее...              Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его…              Хем усмехнулся. Искушение стало образом жизни, и он не мог понять, с каких пор. Может, в последний год, когда он наконец перестал бесполезно метаться в поисках себя. А может, девять лет назад, когда жизнь поделилась на до и после? Или еще раньше?       Церкви всегда вызывали в нем волнение. Совсем не благочестивое. Может, потому что несколько лет его послушничества пришлись именно на самый горячий подростковый возраст, когда хочется вставить куда угодно и как угодно, лишь бы вставить. Или потому, что первый секс случился именно возле алтаря, с таким же послушником?.. Он давно не помнил ни имени, ни лица; всего лишь один из десятков других, что были после. Давно уже линия его жизни отошла от света веры во мрак ее. Он — карающая длань монахов, но не благочестивый верующий; он — темное пламя, и света ему не суждено, свет ему и не нужен, куда веселее поддаваться порокам, чем наказывать себя за них…       Свечи на алтаре дрожали и не давали отвести взгляд.              Блажен человек, который переносит искушение…              Он не удержался. Шагнул к алтарю. Медленно провел пальцами по плотной ткани, чувствуя ее холод. Протянул пальцы к свече — дать пламени слегка облизать пальцы, позволить себе коснуться священного огня, только чуть-чуть, совсем немного...       — Убери руку.       Он не вздрогнул. Только сердце пропустило ход от звука знакомого голоса. Рука замерла в нескольких сантиметрах от огня.       — Хеймдалль.       — Да не трогаю я твой дурацкий алтарь, — проворчал он, разворачиваясь.       Тело охватило приятной дрожью, но он постарался сделать бесстрастное лицо.       Темная сутана, белый воротничок почти сливался с белой кожей...       Отец Марк, аббат этого монастыря, смотрел на него, и от этого взгляда становилось трудно дышать ровно.       Снять бы эту сутану прямо сейчас; медленно, неспешно; смотреть на свои смуглые руки на его белой коже... и на темную багровую ткань, белое на багровом...       Не позволит. Никогда не позволяет. Только короткие касания рук, когда он передает ему очередное задание от церкви; мимолетное касание губами щеки, когда благословляет его.       Он облизнулся почти неосознанно.       — Хватит пожирать меня взглядом, — Марк чуть повернул голову, уставился на алтарь.       То ли ему видеть тошно того, кто одним своим присутствием нарушает покой святого места, то ли он всё-таки испытывает смущение, несмотря на холодный вид…       Хем ухмыльнулся.       — Здравствуй, святой отец, не благословите ли меня снова этим вашим смешным поцелуем? Ну так, чтоб очередная миссия во славу очередной херни была успешной.       Марк молчал. Хем неожиданно ощутил волну злости — с ним такое бывало часто.       — Или же это недостойно пса господня? Так ведь меня в ордене называют, я же знаю. — Он оскалился. — Забудший волк, которого поймали, приручили и используют во благих целях, чтоб не марать свои гребаные руки в грязных делишках…       — Ты снова поддаешься греху гнева, Хеймдалль.       — В жопу себе сунь свои нравоучения, святой отец.       Хем достал сигарету. Подумав, поднес кончик к свече на алтаре. Увидел, как расширились ноздри точеного носа Марка. Но тот промолчал.       — Интриги, добыча информации, убийства ваших врагов — это не грех? Как сочетается убийство со святостью, а, святой отец?       — Убийства врагов человеческих, — поправил его Марк. — Культистов, приносящих человеческие жертвы, рвущихся во власть…       — О да, во власть, разумеется, можно рваться только святой церкви, — Хем затянулся, глядя в глаза Марку.       Темные глаза под длинными ресницами. Трепетали бы они от непристойных слов? От прикосновений к белой коже, не знавшей ласки? Наверняка не знавшей, в этом Хем был уверен.       Марк называл его гнев грехом. Марк просто не понимал, что злость помогает держаться от куда большего греха. От того, что врывается в сны долгими ночами, — огнем алтарных свечей, пороком на святости, белым на багровом. Или белым на белом — как хорошо бы смотрелась его сперма на этой гребаной белой коже!       — Хеймдалль? Ты меня слышишь?       — А?.. — кажется, он слишком расфантазировался. И сигарета потухла, чтоб ее. Хем тряхнул коротко головой, опустил руку с окурком, но выкидывать здесь не стал. — Задумался.       Задумался, ага. Но надо сосредоточиться на деле.       — Вот документы. Паспорт, доказательства вины. Моррис… в принципе, неважно, как его звали. Убил девять священников среднего сана в разных регионах страны. Планировал убить епископа… уже тоже неважно, какого. Еще одна зарубка на мою винтовку, — ухмыльнулся он. — И балл к твоим достижениям. Вы там как, своими цепными собаками не хвастаетесь между собой?       — Я нет. Вот, держи. Деньги и то, почему я торопил тебя приехать… У нас пропало трое монахов за неделю. Из моего монастыря. Думаю, враг решил наконец убрать меня. Это было бы очень разумным ходом с его стороны.       — Проглотит, — хмуро сказал Хем. — Твоя жизнь принадлежит мне, святой отец. Не забывай об этом.       — Разве? Мне казалось, наоборот.       Хем испытал желание потереть шрамы на запястье. О этот голос! Такой холодный, отстраненный, что становится жарко, и как только это вообще работает! Наверняка на выездной проповеди все прихожанки просто текут от него. А может, и прихожане тоже.       Кто кому здесь принадлежал, и правда было вопросом. Один спас другого, и другой спас первого, и дело совсем не в спасении жизни; вернее, не только и не столько…       — Тебе пора, Хеймдалль.       Хем смотрел на него и не мог заставить себя развернуться и уйти. Хотя было пора, их очередная короткая встреча подошла к концу.       Темные губы на фоне белого лица казались такими притягательными.       — Благословения, святой отец, — сказал Хем, слыша свой охрипший голос как со стороны. Сказал неожиданно серьезно, почти торжественно. Отринув сарказм и шутовство.       Темный взгляд священника словно на мгновение смягчился. Помедлив, шагнул к нему. Коснулся ладонью лба.       С замирающим сердцем Хем представил их со стороны: оба в черном, но на этом сходство кончалось. Он — смуглый, вечно скалящийся, злые серые глаза, темные волосы, убранные в короткий хвост, бритые виски. Марк — светлокожий и темноглазый, светлые волосы струятся по плечам.       — Господь да пребудет с тобой, — едва слышно шепнул Марк.       Хем неожиданно поднял руку, прижал ладонь к груди Марка. С удивлением понял, как сильно колотится его сердце.       — Лучше да пребудешь со мной ты, Марк.       Развернулся и резко вышел, а ладонь словно все ощущала сердцебиение под сутаной.              

***       

Кровь лилась по рукам, и на душе было спокойно. Куда спокойнее, чем в тишине и холоде храмов. Хем поднял левую руку с едва заметно пульсирующим сердцем в ней, чтобы кровь пролилась по его шрамам. Как лилась когда-то давно, в шестнадцать лет. Когда сумасшедший культист резал его вдоль и поперек, заливая его кровью алтарь. Когда его крики смешивались с его же стонами, потому что культист оказался тем еще любителем мальчиков, но делал хуже, чем насиловал, — приносил удовольствие.       Удовольствие, смешанное с отвращением и болью.       Он давным-давно свел почти все шрамы, оставил их только на левой руке и на спине… почему-то на спине, хотя не мог бы объяснить причин. Может, потому что как ни крути, но грешны все, и он тоже?       Грешники заслуживают наказания. Особенно те, кто не преодолел искушений.       Хем оскалился, чувствуя особенный, извращенный, покой. И вцепился зубами в уже замершее сердце врага. Того самого, который хотел убить Марка — священника, который держал на цепи самого грозного орденского пса. Что ж, культисты были по-своему правы: если бы Марк умер, никто больше не увидел бы Хема в церкви. Никому другому не позволил бы он отправлять себя на задания.       Хем прожевал кусок, чувствуя злое удовлетворение. Никто не тронет Марка. Никто и никогда, потому что его жизнь принадлежит Хему. Жизнь того, кто выхаживал его после полугода у культиста, кто не дал ему разочароваться в Боге окончательно…       Он все еще, по прошествии девяти лет, не мог сказать, разочаровался или нет. Тогда закончилось его послушничество в монастыре — он не вернулся обратно после культиста, ушел искать себя в большой мир. Но не смог отказаться от церкви полностью…       От церкви или от церковника? Тот еще вопрос. Однажды он придет и возьмет ответ на него…       Кровь текла по подбородку и рукам, и в душе, пусть и ненадолго, царил покой, которого Хем давным-давно был лишен.              

***       

— Здесь документы и доказательства. — Он протянул Марку очередной пакет. — Это точно был тот, кто похитил твоих монахов: я нашел их вещи в его подвале. И останки. Можешь сдать их на экспертизу.       В лице Марка ничего не изменилось.       — Ты хорошо поработал. Вот деньги. Заданий пока нет.       Значит, снова сидеть дома. Смотреть в окно, курить сигарету за сигаретой. Смотреть на крест на стене и думать, бесконечно думать — о холоде церкви, о коже под сутаной, о том, как сделать вечно прохладные руки Марка горячими…       Дрочить, представляя себе темные глаза под длинными ресницами. Искать случайный секс в барах — впрочем, давно Хем этого не делал, потому что это было слишком сильно не то, с годами он пресытился…       — Какая жалость, — ухмыльнулся он. — Что, даже скучать не будешь?       — Тебе пора, Хеймдалль, — отвернулся Марк. — И мне тоже…       И судорожно выдохнул, когда пальцы Хема цепко схватили его запястье.       — Что ты себе позволяешь!..       Хем вдохнул его запах — свежести и чистоты, так близко, так сумасшедше, — и выдохнул в лицо:       — Я хочу исповедоваться, святой отец.       Глаза в глаза. Вот сейчас Марк просто откажется… Он мог. Имел на это право. Мог предложить ему другого священника, мог просто отказаться…       — Исповедальня ждет.       Голос Марка — спокойный и холодный, как и всегда. Голос Марка — кажется, или действительно словно сел, осип?       Шаг, и еще, и еще, и еще десяток.       Холод, царящий в этом монастыре, словно заставлял сердце биться сильнее — упрямо разгонять кровь, горячить тело. Или это всё — присутствие Марка? Или же — всегда заводящее, вечное, — алтарь и свечи на нем, тяжесть багряного бархата, образа на стенах, распятый Иисус?       Хем не знал. И сейчас ему было все равно.       Марк вел его к исповедальне — не пытаясь вырвать руку из железной хватки, не пытаясь отчитать за это, покоряясь, — и крышу сносило от этого стремительно и верно.       Хем не знал, что будет дальше, но знал, что… что больше не может так жить. Так близко и бесконечно далеко одновременно. Он слишком долго искал себя, слишком долго боролся с искушением. Может, сегодня он разрушит всю свою жизнь, потому что Марк… Марк — священник до мозга костей, он осудит его грязные мысли, он никогда не ответит взаимностью, он прогонит его, конечно, прогонит…       Но сейчас Хем чувствовал ладонью биение его пульса — и не мог забыть, как колотилось сердце Марка под сутаной в прошлую встречу.       Перед исповедальней Марк мягко попытался высвободить руку из захвата. Хем сжал пальцы. Он не может его отпустить, нет, только не сейчас!..       — Я дам тебе руку через окошко, Хеймдалль.       Голос Марка был почти не слышен — и в то же время Хем был уверен, что различил бы его даже среди шумной толпы.       Он кивнул; шум крови в ушах и собственный разум, метавшийся в бессвязных мыслях и желаниях, мешали думать.       Шагнул в исповедальню, тесную и маленькую. Марк не обманул: убрал с окошка решетку, просунул руку.       Хем сжал его запястье. Глубоко вздохнул.       — Прости меня, святой отец, ибо я согрешил…       — Прощения следует просить не моего, но Господа.       От этого голоса, холодного и сдержанного, сносило крышу. Хем откинул голову на дощатую стенку. Прикрыл глаза.       — Твоими устами говорит Господь, не правда ли? — парировал он. — И стоит ли придираться, ведь сказано у Луки, что на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии?       Тишина. Вязкая, горячая. Воздух здесь, в исповедальне, был словно густой; от него кружилась голова.       — В чем же грех твой… сын мой?       Хем расстегнул пуговицу штанов, дернул замок ширинки. В тишине церкви звук показался пронзительно-громким. Ему никогда не удавалось здесь быть тихим… И не удастся. Сегодня точно нет. Рука Марка в его руке едва заметно дрогнула.       — В том, что я жажду пастора своего, — прошептал Хем, погладив сквозь ткань трусов член. — Что я думаю о нем денно и нощно… думаю о его белой коже, о том, что скрыто под сутаной…       Рука Марка дрогнула снова. Дернулась, как будто он хотел ее отнять. Хем сжал ее сильнее.       — В том, что я хочу снять эту сутану. Хочу распять его на алтаре, сжимая его запястья.       Движение рукой. Вверх-вниз, лениво, вальяжно. Внутри всё колотилось, а крыша, кажется, окончательно улетела. Сегодня Хем сделает хотя бы что-то из того, что давно хотел. И будь что будет.              Блажен человек, который переносит искушение… но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью…              Что ж, праведного христианина из него не вышло. Хватит себе лгать.       — Хочу капнуть воском из алтарной свечи на его белую кожу. Смотреть, как воск застывает на ней. Хочу двигать пальцами в его заднице, медленно. Хочу слушать его стоны. Как они разносятся эхом на весь этот гребаный храм. Хочу видеть белую кожу на багровой ткани алтарного покрова. Хочу трахать его, распятого, в рот. Хочу кончить на его лицо.       Тишина в ответ. И никакой попытки вырваться.       Хем поднес руку Марка к своему рту и медленно взял в рот сразу три пальца. Восторг от того, какие они безвольно-податливые, кружил голову. Он провел по ним языком. Продолжил, не выпуская их из рта.       — Хочу сесть на него сверху. Ощутить его в себе. И двигаться, медленно. Или, может быть, быстро. Как пойдет. Хочу, чтобы он словно умирал от осознания греховности того, что мы делаем. Но просил меня не останавливаться. Просил продолжать. Еще и еще. Искушаясь вместе со мной.       — Хеймдалль…       Голос Марка казался слабым — и уже далеко не таким бесстрастным, как обычно.       Хем высвободил член от трусов. Снять бы эти лишние тряпки, но пока хватит и так. Он не был готов отпустить руку Марка. Он не отпустил бы ее ни за что на свете.       — Хочу ощутить его прощение в себе, — горячо зашептал Хем, иногда снова касаясь языком пальцев Марка. — Хочу, чтобы он дал мне отпущение грехов… Чтобы он согрешил вместе со мной, потому что нет для меня большей благодати, чем его прикосновения, и не нужно мне царствие небесное, нужен лишь он…       Он чувствовал, что вот-вот кончит. С такой вот мелочи. С чужих пальцев во рту. С ощущения того, что он нарушает все возможные запреты.       Не хватало буквально чуть-чуть.       Он потянул руку Марка к своему члену, чувствуя, как его пьянит сам факт этого грязного действия. Нарушение всех запретов. Святотатство.       От прикосновения дрогнувших пальцев к члену, от понимания, что пальцы священника — или именно Марка? — измазаны его предсеменем, он содрогнулся.       — Я грешен, святой отец, — лихорадочно забормотал он. — Но видит Господь, я не раскаиваюсь в содеянном. Я сделаю всё для тебя, я уничтожу всех твоих врагов, только бы ты не отталкивал меня, я…       Он содрогнулся от подступающего оргазма. Закусил губу — так сильно, что почувствовал вкус крови. Что он делает, Господи, что…       — Ты грешен… сын мой… — слабым голосом сказал Марк. За стенкой — так далеко и близко одновременно! — Но еще более грешен я, поддаваясь на твои слова…       Кровь грохотала в ушах. Хем резко встал. Едва не шатнулся.       Шаг, еще шаг. Бесконечные пять шагов — до соседней кабинки. Придержать спадающие штаны. Открыть ее — словно еще одно святотатство, еще один грех; но к дьяволу их количество, он не остановится!.. Бледное лицо Марка и румянец на его щеках сорвали последние запреты — да и были ли они, эти запреты?..       Будь что будет.       Хем дернул штаны вниз, давая им наконец сползти. Переступил ногами, отпихнул одежду подальше, чтоб не мешалась. Марк сидел и смотрел на него, и от его взгляда холода, всегда царящего здесь, не существовало. Он сгреб светлые волосы Марка в кулак. Потянул его к себе. Губы Марка обхватили его член, и это казалось настолько же порочным, насколько и правильным. Неумело и горячо. Но это был Марк. Хем бы кончил от одной этой мысли, если бы не эти благословенно бесконечные пять шагов, пока он шел, не зная, что будет дальше.       Хем достал смазку из кармана куртки — спасибо привычке всегда таскать ее с собой. Сунул в руки Марку. Выдохнул хрипло:       — Только не останавливайся. Не сейчас…       Губы Марка замерли на его члене. Звук размазываемой по пальцам смазки казался лучшей из литургий. От прикосновения влажных пальцев к анусу Хем вздрогнул снова и непроизвольно расставил пошире ноги. Не самая удобная поза. Но к дьяволу это сейчас.       Палец Марка медленно вторгся в него. Вверх-вниз, снова и снова. Так неторопливо и тягуче. Хем зашипел сквозь зубы и толкнулся вперед, в податливый рот Марка.       Он был прав: опыта у Марка явно не было, разве что теоретический. Но от осознания этого только больше сносило крышу.       Марк растягивал его осторожно, как будто боясь причинить вред. Зря…       — Добавь еще пальцы, — хрипло выдохнул Хем. — Не бойся, не порвешь. Ну же, давай!       Три пальца, и Марк наконец случайно дотянулся до нужной точки. Хем застонал сдавленно, сквозь зубы. Под прикрытыми веками взрывались бессвязные видения: алтарь, свечи, Марк; без разницы, что и как, без разницы, где, главное, что он…       Хем сжал свой член у основания, чувствуя, что вот-вот кончит, но пытаясь оттянуть это.       — Хочу тебя в себе, — хрипло выдохнул он.       Вместо ответа Марк молча положил ладони на его бедра, надавил, притягивая к себе. Помог себе войти в него.       Скамья мешала коленям. Хем ухватился за шею Марка, чтобы помочь себе насадиться как можно глубже. Застонал снова. Неудобно. Но как же горячо.       Вверх, вниз. Неудобно и жарко. Хем впился поцелуем в губы Марка — первым их поцелуем — чувствуя очередной прилив возбуждения от привкуса своей смазки на чужих губах.       Плевать, что их могут слышать. Плевать. На все последствия — просто плевать.       Кончая, он зарычал, почти терзая зубами чужие губы. Стон, который издал Марк, кончая следом, показался ему сладчайшей музыкой.       Даже если потом ему вечность гореть в аду, это того стоило.       — Я никому не позволю тебя убить, — выдохнул он в губы Марка. — Даже если ты прогонишь меня теперь… я буду всегда неподалеку. Я уничтожу любого, кто попытается причинить тебе вред. Я всегда буду рядом.       Марк молчал.       — Я… прости, — выдохнул Хем, ощутив неожиданную вспышку раскаяния.       Он не должен был. Он втянул в свой грех священника. Он испортил не только свою вечность, но и чужую. Нет греха больше.       — Наверное, это было лишнее. Я сожалею, но только о том, что ввел тебя в искушение…       Марк забрался руками ему под куртку и футболку. Погладил спину. От прикосновения к шрамам на спине Хем зажмурился. Как тепло. Как хорошо.       — Я думал о тебе с тех самых пор, как обрабатывал твои раны… Как проводил губкой по ним. Как смотрел на рисунок, который оставил на тебе культист… — Марк порывисто вздохнул. — Я думал только о том, что жалею, что не я оставил все эти шрамы… Я… грешен уже давно, и ты не виноват в этом… «Молитесь, чтобы не впасть во искушение», и я молился, но мне не помогли ни молитвы, ни посты, ничего…       Куда делось его обычное хладнокровие? Марк словно сбросил надоевшую маску. Даже взгляд его казался невероятно беззащитным. Открытым. Родным, наконец-то родным. Хем был уверен: никто из них не пойдет на попятный. Марк, один из лучших в тайном ордене. Тот, кто держал на цепи прирученного волка. Тот, кто всегда был стоек и в то же время — терпелив к заблудшим… Главное, чтоб ему хватило сил проявить терпение и к самому себе.       Хем достал из куртки нож, который всегда носил при себе. Вложил его в руки Марка. Подумав, скинул куртку. Снял футболку, оставаясь обнаженным уже полностью. Притянул руку Марка с ножом к своей груди. Увидел, как расширились его глаза и сбилось дыхание.       — Вырежи на мне всё, что захочешь, — жарко выдохнул Хем. — И свое имя. Ибо я принадлежу не Господу, но тебе.       Марк плотно сжал губы, но Хем видел, как заводит его одна эта мысль. Кровь выступила на его коже, когда Марк надавил лезвием на кожу.       — А я принадлежу тебе, — шепнул он. — И да будет так вовеки, и присно...       Хем запрокинул голову, чувствуя боль, наконец-то — блаженную, приносящую покой, а не отвращение и страх.              Похоть… рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.              Хем знал: теперь они связаны еще больше, чем прежде. Пока смерть не разлучит их, породивших грех. Но ей еще придется постараться.