Тысячи слов сейчас

      Он несовершенный, словно ждущий огранки алмаз.       Уильям задумчиво любуется своим созданным шедевром. Надо иметь талант, чтобы заставить расцвести бледное полотно в тонкие оттенки алого. Но он имел это, и он по праву мог звать себя художником. Вот только едва ли он хотел показывать своё искусство неискушенному зрителю. Он чуть касается кончиками пальцев, пробуя на ощупь тёплую «краску». Запястья, неизменно холодные, нынче горели — и он не жалел.       Тонкие нити проходили по коже, полностью нанизанные алым бисером. Он не признавал тот факт, что это лишь частичка его тела. Нет, это было искусство, пусть и извращённое. Но только так он спасал себя от более опасного соблазна пересечь границу жизни и смерти. Боль против желания никого не видеть, никому не мешать, никого, кто будет осуждать. Это было неправильно — и он знал.       Чуть присев на стул, он сонно моргал, сжимая ослабевшими пальцами перочинный ножик. Шрамы от побоев мёртвой графини незаметно пересекались с шрамами от его желания исчезнуть. Что с того, что его вновь будут ругать. Он лишь скроет следы преступления, на деле искусства. И улыбнётся, как и раньше он делал это. Он попытался улыбнуться самому себе. Вышла лишь кислая гримаса. А врать он не научился наедине. Как иронично — и он тихо засмеялся, чувствуя это. Сам с собой он воюет за право простить себя, отпустить свою вину.       «Это просто сумашествие. Он не винит себя — но это ложь, в каждом поступке и в каждом решении только он виноват».       Это было сродни сумашествию, постигающее каждого художника. Но он осознавал это. Приподняв голову, он наткнулся взглядом на холодный взгляд синих глаз. Хотя на деле он всегда представлял их как льдинки, которые то тают от его комплиментов, то покрываются коркой, видя его боль. Попытавшись улыбнуться, он только чуть всхлипнул. Искусство и вправду его убивало изнутри. Чуть надломленным голосом он прошептал ему: — Шерли... это не...       «Это не то, что ты думаешь».       Эти слова застряли у него в горле, и он лишь опустил голову. Эти слова прозвучали бы слишком лицемерно. И он слишком ценил его, чтобы говорить такие банальности. Он шумно выдохнул, когда почувствовал, как тёплые ладони опустились на его лицо. Мягко, но настойчиво его заставили вновь посмотреть в глаза (правде?). Слезы скатились по его щекам, снова, снова, снова. Неискушенный зритель качал головой, и тихо ответил на невысказанный вопрос: — Мне не нужно это. Ты и сам произведение искусства. Без боли и всего этого.       Шерлок гладил его по голове, как глупого ребёнка — а кто тот вообще, если не дитя, который сам в себе запутался. Ему претит это пресловутое искусство — и запах крови. Он без жалости смывает, разрушает картину — то ли настоящего, то ли прошлого. И он прижимает к себе его, обнимая, мягко целуя художника, который чувствовал себя развалиной прошлого, рукописью, потерянной при пожаре.       Но он знал слишком хорошо. Рукописи не горят.