razorblade romance

Если попытаться с чем-то сравнить это место, то меньше всего оно будет похоже на что-то приличное, где могла бы расположиться «обычная мужицкая барберная». Хотя, с другой стороны, арт-кварталы и промзоны хоть когда-нибудь выглядят прилично? Да и конец осени совершенно не красит эти места. Сяо Чжань с трудом снимает блокировку экрана подмёрзшими пальцами, ещё раз сверяется с координатами, которые ему прислал Ибо, и недолго водит в воздухе телефоном, чтобы убедиться, что ему надо завернуть в эту вот скудно освещённую арку. Оглядевшись ещё раз и приметив в отдалении людей, разрозненно гуляющих по пустоватому пространству, он всё-таки предпринимает вылазку навстречу неизведанному, предусмотрительно выключив музыку и схоронив наушники в кармане. Гулко отшагав положенные метров пять и оказавшись в неприглядном колодцеобразном дворе, он видит одну единственную дверь, над которой несколько зловеще покачивается на ветру голая лампочка, света от которой даже меньше, чем от вспышки в режиме фонаря, который Сяо Чжань решает на всякий случай включить на своём смартфоне. Что ж, дверь выглядит довольно поэтично и многообещающе — словно кого-то долго и масштабно тошнило краской. Нечто в духе Поллока, короче. Сяо Чжань топчется на месте, держа перед собой телефон и озираясь по сторонам; ничего более гостеприимного, за исключением первой попавшейся на глаза крайне экспрессивной двери, так и не обнаруживается. Намёков на то, что эта дверь могла бы скрывать за собой нечто действующее, помимо проводки для помирающей от одиночества лампы, нет никаких: ни вывески, ни типичного для барбершопов вращающегося столбика. Вокруг двери во множество слоёв расклеены листовки, в которых с каким-то невероятным усилием мысли удаётся опознать подобие афиш. Объявления — многие из них в целом довольно сильно потрёпаны жизнью — громоздятся друг на друга в бешеном абстракционизме форм и надорванностей, в некотором смысле вполне соответствующем нетривиальному оформлению двери. Разобрать, какие именно мероприятия рекламируются, не представляется возможным — прямо поверх афиш намалёваны граффити, и эстетическая составляющая их вызывает объективные сомнения. Сяо Чжань довольно быстро переключается на мысль о том, стоит ли попросить Ибо выйти к нему на улицу и провести за ручку внутрь. Насколько тупо будет со стороны выглядеть то, что он, вполне себе взрослый мужчина, застремался зайти в одну-единственную дверь с учётом, что инструкции были довольно чёткими — вход точно со двора? Очевидно, Ибо не сомневался в его поисковых способностях — попросил отписаться после того, как Сяо Чжань разденется в вестибюле. Но как быть, если добраться до вестибюля тот ещё квест? Решив взять небольшую передышку и, возможно, настроиться на то, чтобы всё-таки написать Ван Ибо, Сяо Чжань возвращается к маленькой и пустынной, но куда более освещённой улице и прислоняется спиной к стене то ли здания с творческими мастерскими, то ли какого-то выставочного ангара, утыкаясь в телефон. Словно оттягивая момент принятия решения, он, красочно и неторопливо описывая всю ситуацию, перекидывает в чат с самыми близкими друзьями чужое сообщение, в котором, помимо прочей информации, числится мутноватое «что-то вроде корпоратива», потом шерит текущую геолокацию с возможностью отслеживать его в течение некоторого времени и вдовесок делится ещё и контактом Ибо. Скажем так: не то чтобы он думал, что здесь может произойти что-то реально страшное, но в подобных обстоятельствах лучше перестраховаться. Ему будет в разы спокойнее, если кто-то будет в курсе. В конце концов, они все уже давно переросли тот возраст, когда необходимость оповещать, где ты и с кем, или получать время от времени вопросы «ты добрался?» кажутся назойливыми и ограничивающими свободу. Хотя не сказать, что дорасти до этой стадии сознательности им удалось самостоятельно — один из чуваков в их вполне сложившейся гейской тусовке однажды пропал с радаров на несколько дней. И оказалось, что пока они всем скопом обзванивали больницы и полицейские участки, думая, чтó именно говорить родителям и насколько глубоко стоит их просвещать насчёт личной жизни драгоценного чада, их другалёк тупо марафонил в каком-то лакшери загородном доме в компании с такими же любителями химсекса. С тех пор в тусовке стало негласным правилом обмениваться инфой о планах — особенно тех, что вызывают определённого рода беспокойство. В ответ на полученную информацию, как и всегда, никто не принимается никого отговаривать. Наоборот, все очень поддерживают его желание всё же попасть в «барберную». Во-первых, всем, кто его хорошо знает, понятно, что Сяо Чжань несколько преувеличивает свои впечатления от этих трущоб. Во-вторых, участники переписки много раз видели Ибо, когда Сяо Чжань приводил того на очередные «смотрины» в попытке определить классическое «наш — не наш», заканчивавшиеся, к слову, чаще всего неутешительно. Впрочем, как бы там ни было и каким бы надёжным раньше ни казался им всем Ибо, целый ряд шуточек на тему сегодняшнего свидания скатываются в откровенную чернуху. Хотя, справедливости ради, Сяо Чжань первым же и написал про расчленёнку в подворотне. От обсуждаемого у него невольно разыгрывается фантазия, правда, совершенно не в ту сторону, в которую полагается, когда идёшь на встречу с тем, кто тебе уже длительное время весьма недвусмысленно интересен. Внезапно в чате кто-то допускает резонную мысль относительно места событий, и Сяо Чжань невольно задумывается по поводу своей странной логики. С чего вообще ему пришла мысль, что «корпоратив» будут проводить в барбершопе? Он лишь знал, что парикмахерская находится в этом модном молодёжном пространстве, но в принципе что мешает владельцам ради мероприятия снять помещение в том же районе? Припомнив бешеное количество непонятных афиш и слишком уж творческий беспорядок, Сяо Чжань приходит к догадке, что весь антураж скорее напоминает клуб. Из этих вот, что называется, для знающих. И это вполне укладывается в логику про аренду отдельного помещения. И даже несколько обнадёживает, и шестое чувство вдруг подсказывает, что сегодняшний вечер вполне может пройти с должной перчинкой да остринкой. Плечи Сяо Чжаня пугливо вздрагивают, когда неподалёку кто-то вскрикивает; крик тут же превращается в заливистый смех — он ещё долго не стихает, но когда воцаряется тишина, становится слышен характерный стук тяжёлых каблуков, судя по которому, путь новоприбывшие держат в эту сторону. — Да мудак он, водила этот, — отчётливо получается разобрать среди прочего. Голосá не низкие, но и не высокие, и Сяо Чжань, заинтересовавшись, кого принесла нелёгкая в эти пустынные края, отвлекается от телефона, чтобы исподлобья пронаблюдать за приближением молодых людей. Ставка на то, что это всё-таки парни, довольно смелая, ибо выглядят они специфически: выкрашенные в сумасшедшие цвета волосы, заплетённые в тонкие косички и частично оформленные в высокую «гульку» на макушке, яркий асимметричный макияж с элементами бодиарта и покачивающиеся от ходьбы длинные серьги с камнями, бликующими даже в тусклом свете фонаря. Как раз в тот момент, когда Сяо Чжаня накрывает облаком приторного парфюма, один из парней ловит его взгляд, цокает и вопросительно приподнимает бровь, капризно искривляя губы. Не шибко тушуясь, Сяо Чжань приподнимает бровь в ответ и окидывает молодых людей наглым взглядом сверху вниз, как настоящий эстет обрисовывая силуэт тонкой длинной шеи и достаточно рельефной груди и пресса, плотно обтянутых белоснежной тканью водолазки. Ходули у обоих — по-другому эти ноги, начинающиеся прямо от ушей, назвать не получится — упакованы в тёмные облегающие джинсы с художественно порванными коленями. А довершают образ высокие ботинки на каблуках. Даже, что ли, любопытно, куда эти двое намылились и как скоро могут будут биты. И прежде, чем кто-то обвинит его в какой-нибудь «–фобии» или «–изме», Сяо Чжань должен заявить: лично он всегда отдавал таким личностям должное и считал, что у них яйца из самой закалённой стали на свете — чтобы с таким гордым видом разгуливать в подобном виде по улицам Китая, надо обладать недюжинной смелостью и уверенностью в себе и своих взглядах на эту жизнь. Хотя, похоже, прогулки в чужие планы не то чтобы входят — экстравагантная парочка, обогнув Сяо Чжаня и одарив напоследок крайне стервозным взглядом, как ни в чём не бывало уверенно ныряет в арку. Звуки чужих шагов снова складываются в ритмичное эхо, пока в такт Сяо Чжань строчит новые наблюдения в стиле гонзо-журналистики своим друзьям в чат, а потом всё же заваливается в сторону, чтобы по-шпионски заглянуть в арку и посмотреть, куда держат путь эти два колоритных сверх меры персонажа. Вряд ли, конечно, им могли бы понадобиться услуги барбера, но ощущение, что всё это как-то связано между собой, просто не самым очевидным образом, его не покидает. Похожие, впрочем, мысли кто-то озвучивает в чате, причём совершенно без вмешательства Сяо Чжаня, что лишний раз — хотя и по факту совершенно безосновательно — убеждает последнего в правильности выстраиваемых суждений. Возможно, он просто слегка отстал от жизни и не очень понимает современное значение слова «корпоративная попойка». Что там принято у молодёжи? Он же тот ещё дед — по сравнению с тем, что только что пришлось наблюдать, его лук находится в тысяче световых лет по стилю. Ноль сходств, за исключением разве что цвета выбранной рубашки без ворота — ослепительно белая — и тёмных облегающих джинсов, но надеты последние были не по модным соображениям, а просто потому, что Сяо Чжань знает свои сильные стороны и умеет их подчёркивать со вкусом. — Кажется, я на месте, — стараясь не думать о том, что в сравнении с публикой он будет выглядеть как какой-то замшелый клерк, пишет Сяо Чжань в соседний чат, а затем добавляет, словно не терзался тут на холоде двадцать минут тяжёлыми думами, снабдив высказывание эмодзи и чувствуя себя самую капельку идиотом: — Цветастая дверь во дворе? — и принимается гипнотизировать сообщения, терпеливо дожидаясь отметок о прочтении. — Не вижу тебя, — приходит меньше чем через минуту. — Я застрял на входе, — честно сообщает Сяо Чжань. По ощущениям, сообщение даже не успевает долететь до адресата, когда на экране высвечивается входящий звонок. Если что-то и можно сказать про Ибо, так это то, что тот крайне быстро умеет решает любые вопросы. Когда Сяо Чжань принимает звонок, первое, что он слышит, густые басы какого-то индастриала. — Тебя не пропустили, что ли? — вместо приветствия немного напряжённо интересуются с той стороны. Ибо явно куда-то идёт — музыка постепенно затихает в отдалении. — Я сейчас разберусь. ­— Я что-то упустил и на празднике цирюльников нынче ставят настоящий фейс-контроль и дресс-код? — не скрывая улыбки в голосе, отвечает вопросом на вопрос Сяо Чжань, бессознательно рассматривая вдалеке припозднившихся посетителей арт-пространства или, возможно, художников, закончивших рабоче-творческий день, и не спешит делиться тем, что его «застрял на входе» означает «даже не пытался зайти». — Ты просто слишком прилично выглядишь для этих мест, поэтому могут быть вопросы, да, — хрипло смеётся Ибо в ответ. ­— Это точно, — соглашается Сяо Чжань, зацепившись взглядом за группу людей, выглядящих настолько же экстравагантно, что и недавняя парочка. Ясное дело, направляются они в его сторону. — Гости тут интересные. — Так где ты стоишь? Не вижу тебя. — Я почти у гардероба, — расплывчато сообщает Сяо Чжань. Ну, чисто по законам логики — вестибюли обычно располагаются недалеко от входа, значит, технически он даже не врёт. — Сейчас буду, ладно? — Ок-ок, жду, — обещает Ибо и отключается. Подождав полторы минуты и пропустив пёструю компанию, не обратившую на него никакого внимания, Сяо Чжань пристраивается вслед за ними, придерживаясь некоторой дистанции, и наконец-таки минует дверь, за которой скрывается довольно крутая металлическая лестница вниз. Понимая, что реально выглядит как старый дед, Сяо Чжань спускается осторожно и полубоком, аккуратно держась за перила по обе руки от себя. Выданной форы оказывается достаточно, чтобы молодые люди, за которыми он шёл, уже успели раствориться во мраке, видимо, быстро преодолев некое подобие кордона. А вот у Сяо Чжаня пройти охрану с такой же лёгкостью не выходит. — Мужчина, вам известна направленность клуба? — без эмоций спрашивает один из качков. Ясно, что он просто выполняет свою работу, но в совокупности с грубыми чертами лица и несколько агрессивной позой, перекрывающей дальнейшее движение, получается довольно недружелюбно. — Конечно. Вообще-то, Сяо Чжань в самом деле уже имеет кое-какие догадки. Не первый год в бизнесе, скажем так. Просто, несмотря на подсказки от своего шестого чувства, он не успел подготовиться к тому, что всё будет настолько в лоб. Но Сяо Чжань старается держаться уверенно и не дерзить, хотя удаётся с трудом — второй из охранников, мазнув по нему взглядом сверху вниз и обратно, несколько скептически ухмыляется, приподняв одну бровь: — Ну тогда приятного отдыха. — Вам тоже не скучать, — не тушуясь, реагирует Сяо Чжань и, пройдя мимо, уверенно дёргает на себя ручку куда более тяжёлой и толстой двери. Вот теперь уже точно можно сказать, что это клуб: не обнаруживая больше никаких преград, биты́ ударяют прямо в барабанные перепонки, хотя до зала ещё надо добраться; единственным освещением становятся ультрафиолетовые лампы у гардеробной и гибкие неоновые трубки на потолке, сплетённые в замысловатый хаос цветов и линий — явный оммаж безумию, буйствующему на входной двери; справа обнаруживается некое подобие стойки администратора, за которой в данный момент, правда, никого нет. Зато перед ней обнаруживается нужное: тяжело не заметить яркое белое пятно, светящееся в ультрафиолете, — Ибо, как и было обещано, встречает его тут же. — Ну привет, — кроме улыбки, ничего не меняется в чужом выражении лица или позе — Ибо вальяжно стоит, опершись локтями на стойку администратора и выставив бёдра вперёд, скрестив ноги, словно даёт возможность разглядеть себя, как главное произведение искусства. — Здравствуй, — нарочито сдержанно здоровается Сяо Чжань и не отказывается от предложенного развлечения: неторопливо скользит взглядом по своему визави сверху вниз. Под свободной рубашкой, снизу заправленной в кожаные брюки, обнаруживается явно надетая чисто для галочки чёрная майка в сетку и какие-то ремни, напоминающие портупею. На ногах у Ван Ибо высокие ботинки на шнуровке, напоминающие армейские боты, но куда более модные. Привыкший видеть на Ван Ибо безразмерные футболки, широкие джинсы и скейтерские тапки Сяо Чжань сглатывает и возвращается к чужому лицу, на секунду встречаясь с немигающим взглядом абсолютно тёмных глаз Ван Ибо, и немного щурится, потому что не понимает: его сейчас подводит освещение или собственное зрение? Верится с трудом, но на скулах и ключицах беззастенчиво сверкает глиттер. Будто понимая интерес Сяо Чжаня, Ван Ибо наклоняет голову на бок, позволяя блёсткам явить себя в полную силу, прочищает горло и облизывает губы прежде, чем пожурить: — Что-то ты не спешишь. И попробуй пойми: это относится к тому, как долго Сяо Чжань добирался до места событий, или к тому, что прямо сейчас он стоит сродни каменным истуканам с острова Пасхи, не в силах перестать разглядывать Ибо в столь непривычном образе. Сказать, что Сяо Чжань впечатлён, — не сказать ничего. И конечно, в контексте последних месяцев, проведённых в статусе чуть ли не лучших друзей, но с полным отсутствием отклика на разные проверки, воодушевление и предвкушение того, чтó может произойти этим вечером, просто зашкаливает. В клуб снова прибывают очередные гости, и это более или менее заземляет, уменьшает напряжение, появившееся словно из ниоткуда, стоило им встретиться. Ибо отлепляется от администраторской стойки, кивает кому-то из подошедших и становится у Сяо Чжаня за спиной, молча помогая снять пальто, а потом уходит, чтобы повесить его на вешалку, беспрепятственно проникая в зону гардероба. — Любопытные у вас корпоративы, — делится первой оценкой Сяо Чжань, когда Ибо кратким «пойдём» приглашает его проследовать за собой. В ответ на комментарий Ван Ибо улыбается и открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает и кивает сам себе, заставляя Сяо Чжаня поджать губы и нахмуриться, намекая, что он всё ещё в ожидании. — Было забавно смотреть на твои потуги, я решил тебе немного помочь, — всё же сдаётся Ибо. Несмотря на формулировку, гадать, чтó точно имеется в виду, не приходится. В памяти, вызывая идиотскую улыбку, всплывают неоднократно учинённые смотрины и двусмысленные, как будто ненароком брошенные фразы, чтобы прозондировать почву на предмет возможности гейских всходов. Разумеется, речь именно про это. Ван Ибо хочется выписать смачный подзатыльник, потому что можно было бы давно дать понять необходимое и не терять времени на непонятную околодружбу, хотя против последнего Сяо Чжань ничего против на самом деле не имеет — в конце концов, не все геи стремятся переспать в первые пятнадцать минут знакомства, и в случае Ван Ибо этот факт чертовски подкупает. Всё это время, что они общались, было весело и легко. Причём разница в интересах позволяла открывать — им обоим, хочется верить, — что-то новое, и это отдельный плюс их знакомства, о котором, наверное, ни один из них не просил, потому что после тридцати лично Сяо Чжаню нередко стало казаться, что в его жизни ничего не происходит. У него был давно сложившийся круг общения, стабильная работа и вылазки на культурные мероприятия или в клубы время от времени, но на этом всё. И даже тот факт, что до текущего момента было не совсем ясно, к чему ведёт общение со внезапно появившимся в его жизни Ван Ибо, добавлял приятной и томительной неопределённости, заставляющей нервничать перед встречами или отправкой тех самых скользких двусмысленностей в чат. Хотя, конечно, окажись Ибо гетеросексуалом до мозга костей, неопределённость бы переквалифицировалась в разряд несколько утомительных, потому что пресловутое «соблазнение натуралов» в список увлечений Сяо Чжань никогда не входило. В текущем контексте особенно забавно вспоминать и то, как они чуть ли не под лупой всей тусовкой рассматривали чужие посты, описания к ним в соцсетях и отметки в чужих аккаунтах. Сяо Чжань надеется, что этот небольшой «ориентационный» сталкинг останется его позорной тайной, потому что прямо сейчас сомнений не остаётся никаких. От контраста между тем, каким крепким, непробиваемым орешком Ван Ибо выглядел до этих пор, и его сегодняшним образом Сяо Чжань получает эстетическое удовольствие. О, ну и информационное тоже: Ибо явно находится по другую сторону от гетеросексуальности. А ещё — корпоратив у них проходит в максимально квирном пространстве, потому что направленность клуба, о которой спрашивали охранники, с лёгкостью угадывается если не по внешнему виду публики и необходимости задавать этот самый вопрос на входе, то мигом выясняется достоверным образом, например, по крупным афишам, на которых красуются то полуголые парни, которых кто-то макнул в масло, то эпатажные дрэг-квинс. И то, что Ван Ибо позвал на этот корпоратив не кого-то, а именно Сяо Чжаня, весьма обнадёживает. Пусть даже в своём прикиде сотрудника библиотеки последний здесь выглядит как не пришей кобыле хвост. Но это ведь только начало? В следующий раз он найдёт способ вписаться в тусовку. В общем и целом, всё происходящее прекрасно и даже чересчур, но не обходится и без небольшой ложки дёгтя: с Ван Ибо здоровается кивком или объятиями чуть ли не каждая собака, что встречается им в коридоре и затем в зале. И хотя Ван Ибо каждый раз сразу обозначает присутствие Сяо Чжаня, называя его своим «специальным гостем», что бы такая формулировка ни значила, и при представлении аккуратно едва-едва касается ладонью его спины, для последнего не обнаруживается ничего приятного в неожиданной славе спутника. Он чувствует себя несколько глупо, невольно перебирая в голове варианты, кем приходятся Ван Ибо все эти люди и какие отношения их связывают или связывали, и не приходит ни к чему утешительному, слишком хорошо понимая природу подобной известности — в конце концов, он не родился сразу тридцатитрёхлетним душным дедом, да и друзья, что несмотря на возраст продолжают активно — или, так сказать, пассивно — тусоваться, не дадут о таком забыть. Отдельное огорчение приносит не пойми откуда взявшаяся, постыдно бесовская мысль, ничем в реальности не подкреплённая, что только его Ибо морозил столько времени. Или, возможно, тот, если и вправду является типичным клубным факбоем, просто собирался оставить в стороне сей факт? Хотя для ярлыков пока что рановато. — Ты знаменитость, а я и не знал? — стараясь звучать как можно незаинтересованнее, шутит Сяо Чжань. Ибо оглядывается через плечо и ограничивается скупым: — Да прям, — а потом поднимается на небольшой подиум, останавливаясь у столика, расположенного в одной из ниш, идущих друг за другом по стене напротив длиннющей барной стойки. — Наш столик на сегодня. Принести тебе что-нибудь? Сяо Чжань думает с полсекунды: — Ром с колой, — полувопросительно заказывает он, — если тебе не сложно. Ибо вновь открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает, оглядывается на сцену, потом с прищуром смотрит на Сяо Чжаня и говорит лишь: — Располагайся, отсюда будет лучший вид на шоу. Следуя инструкции, Сяо Чжань протискивается за стол по полукруглому кожаному дивану, выдыхая и только в этот момент осознавая собственное напряжение. Откинувшись на спинку, он крутит головой и рассматривает нишу изнутри, подмечая в стене углубления с мягкой подсветкой. За стеклом какие-то мудрёные инсталляции — типичное современное искусство, к которому не подъедешь на кривой козе да без толстенной книги с дотошными объяснениями и перечислением всех референсов. И то не факт, что после этого ты отловишь хотя бы половину художественных реминисценций. Сяо Чжань с любопытством скользит взглядом по произведениям, не отрицая, что несмотря на всю непостижимость, это нравится ему куда больше пресловутых афиш с полуголыми чуваками, которые есть в любом заведении подобной тематики. От созерцания причудливых арт-композиций отвлекает стук стекла о поверхность стола, и Сяо Чжань, переведя взгляд, видит перед собой две колы. Кола в стекляшке, в одну из которых воткнута трубочка, что так бы и выпрыгнула из бутылки, если бы Ибо заботливо и неутомимо не вталкивал её обратно. — Э-э, — не находится Сяо Чжань, поднимая взгляд на Ибо, — спасибо? — Для рома пока рановато, — сообщают ему, но, должно быть, на его лице слишком заметно недоумение. — Я знаю, что это звучит странно, но… — Странно — это мягко говоря, — соглашается Сяо Чжань, по-прежнему не понимая, как следует это расценивать. Прежде за Ибо он не замечал ничего такого. Ибо, видимо, не видит в этом проблемы и считает ситуацию исчерпанной — ныряет в нишу, расслабленно плюхаясь на диван: — Подвинешься немного? — Да-да, конечно, — Сяо Чжань, вальяжно расположившийся прямо по центру, пересаживается немного левее. — Твоя кола, — Ибо наклоняется к столу и, вытянув руку, двигает ближе к Сяо Чжаню бутылёк. — Моя кола, — повторяет Сяо Чжань, перехватывая взгляд Ибо и делая акцент на последнем слове, хотя не сказать, что он сильно раздражён отсутствием алкоголя — просто было бы неплохо услышать более вразумительные объяснения. Такой вид контроля и ограничений с чьей бы то ни было стороны явно не тот, что мог бы показаться привлекательно-возбуждающим. — Потрясающее жизнелюбие, — замечает он себе под нос, пружиня указательным пальцем трубочку, что никак не хочет топиться в шипучке. Она скорее мешает, и Сяо Чжань, утомлённый этими трюкачествами неутомимой соломинки, просто вынимает её. — А? — непонимающе реагирует Ибо. Сяо Чжань, в этот момент неловко слизывающий сладкую газировку с трубочки, чтобы не разводить липкую грязь на столе, переводит взгляд на Ибо. Момент, мягко говоря, неудачный. Или слишком удачный — зависит от того, с какой стороны на это смотреть. Со стороны Ибо, судя по всему, вид открывается достойный внимания — от Сяо Чжаня не укрывается, как тот медленно переводит взгляд ниже, вероятно, глядя на спасённый из лап сахара пластик. — Неплохо, — комментирует Ибо и поднимает левую руку, тыльной частью ладони едва ощутимым касанием проводит костяшками по челюсти Сяо Чжаня, заставляя последнего несколько напрячься от столь резкого сближения. Не чтобы он был против, просто немного странно. Так же странно и капельку загадочно, как расцветающая на лице Ван Ибо кривоватая улыбка. — Щетина, — улыбается тот, убирая руку, — не думал, что ты согласишься. Сяо Чжань тоже не думал, что согласится, но факт неоспорим: он целых три дня крайне мужественно игнорировал станок. И ради чего? Теперь уже не знает. Ибо как-то не очень внятно писал про то, что у них на празднествах приняты показательные выступления, и предложил побыть его моделью. Согласие он получил не сразу — Сяо Чжань в жизни никому не доверял брить себя, да и какой в этом смысл? Он не приемлет для себя никакой растительности на лице, за которой требовался бы какой-то особый уход, а сбрить всё под ноль — совершенно рутинная и довольно быстрая утренняя операция, с которой он прекрасно справлялся самостоятельно. Абсурдно, но в воображении Сяо Чжаня это всё представлялось как-то больше в духе весёлых стартов для детского утренника: грозные барберы высаживают клиентов в ряд и бреют на скорость. Звучит дебильно, но что ещё можно было визуализировать, когда тебя просят не бриться пару дней ради корпоратива в барбершопе? Уж точно не вечеринку в гей-клубе, в котором его щетину ждёт крайне сомнительное будущее — в текущем антураже идея с околопрофессиональными конкурсами резко лишается права на существование. Может, это какой-то пранк, а Сяо Чжань опять же просто не в теме модных молодёжных тенденций? — Не очень понимаю, чтó ты собираешься с ней делать, — честно делится размышлениями Сяо Чжань, почти повторяя свободной рукой движение Ибо — прикасается пальцами к щетине на левой щеке, не веря в то, что вышел в таком неаккуратном виде куда-то кроме ближайшего круглосуточного. Слава небесам, что он не способен видеть себя, иначе бы только и делал, что пересчитывал короткие тёмные волоски на подбородке. — Я, честно говоря, тоже, — глотнув колы прямо из горла и облизнув после этого губы, сообщает Ван Ибо. — Выглядит непривычно. Более мужественно, что ли. Сяо Чжань на это закатывает глаза. Уж что-что, а чья-либо мужественность для него лично не измеряется в объёме растительности где бы то ни было. — Нет, правда. Ты такой… — Ибо гипнотизирует своим взглядом и чуть кренится вбок, позволяя их плечам касаться между делом. Всё это в совокупности с максимально заговорщическим видом и тоном голоса заставляет Сяо Чжаня затаить дыхание в ожидании какой-то соблазнительно-пошлой реплики, но в итоге всё сводится к крайне идиотскому: — Потрёпанный жизнью. Как будто только что откинулся из тюрьмы и уже несколько суток едешь домой, — Ван Ибо щурится и чеканит каждое слово: — Очень опасный дядя. Видимо, на лице Сяо Чжань весьма доходчиво расцветает недоумение, потому что Ибо, заметив эту реакцию, смеётся, оставшись крайне довольным своей выходкой, и откидывается на спинку дивана, широко расставляя ноги, на этот раз чуть касаясь колена Сяо Чжаня, и заводит руку за голову, ероша волосы. Наглая ухмылка на лице напротив вызывает желание отплатить той же монетой, раз уж они наконец зашли на территорию грязного флирта, но реванш приходится отложить — к ним на столик задницей, обтянутой в латексные легинсы, приземляется какое-то восторженное создание: — Ибо-о-о, зайка, мы вот-вот начнём, — тянет, томно прикусывая губы, и выставляет указательный палец, слегка покручивая им в воздухе и демонстрируя ноготь, который вполне можно классифицировать как колюще-режущее оружие: — Сегодня. Да или нет? Сяо Чжань физически ощущает, как у него резко опускаются все мышцы на лице, державшие до этого момента широкую улыбку, о которой он даже не подозревал. Ибо случившейся перемены, кажется, не замечает. — Пока не знаю, — легко пожимает плечами, той рукой, что была за головой, проходясь по лицу и едва заметно кивая в сторону Сяо Чжаня. — О, я понял, — создание складывает губы в удивлении, словно только замечает, что Ибо не один, и машет Сяо Чжаню, активно перебирая в воздухе пальцами, сплошь увенчанными смертоносными кинжалами маникюрного искусства: — Приветик, солнышко. — Эм, привет?.. — то ли утверждает, то ли спрашивает Сяо Чжань, неосознанно чуть агрессивно выпячивая челюсть, и Ибо, который, судя по лицу, крайне веселится со всего происходящего, мельком касается тыльной стороны его руки, но ничего не говорит. — Ибо, думай резче, — с капризными интонациями то ли просит, то ли приказывает Ноготочки. — Будешь или нет? — Мы подумаем, ладно? — Окейси. Но только потому что это ты… Маякни, если надо будет подготовиться, впихнём тебя куда-нибудь. Инструменты все стерилизованы. Одарив напоследок воздушным поцелуем, причём направленным совсем не в сторону Ибо, странное бесполое существо спрыгивает со стола и растворяется в темноте зала; количество присутствующих продолжает прирастать. Мимолётом оценив популярность заведения, Сяо Чжань поворачивается к Ибо: — Подумаем насчёт чего? — не особо церемонясь, спрашивает он, делая очень смелую ставку на то, что в этом «мы» к Ибо прилагается именно он, а не кто-то левый. — Слушай, это не совсем корпоратив, — косноязычно отвечает Ибо. ­— Ой, правда? — с улыбкой реагирует Сяо Чжань. — Я действительно работаю в барбершопе. По большей части для своих, — приподнимает Ибо бровь, садясь ровнее, а Сяо Чжань одаряет его кивком, точно разумея спрятанное между строк. — Он на первом этаже этого здания, вход с улицы. Но иногда участвую здесь в… типа шоу. Какая интересная однако жизнь у современных цирюльников, думает Сяо Чжань и осторожно интересуется: — «Типа шоу» какого рода? — Типа брею людей. Сяо Чжань хочет рассмеяться, но вовремя спохватывается и прячет смех за кашлем, прикрывая рот кулаком, потому что Ибо выглядит крайне серьёзным. Ситуация, надо сказать, получается абсурдной. — Бреешь людей… — тянет Сяо Чжань и уточняет, когда внезапно осознаёт: — На сцене, что ли? — Именно. — А остальные, получается, смотрят? — Ты правильно понял смысл слова «шоу», — не скрывая сарказма в голосе, комментирует Ибо. — Допустим, я понял, — кивает Сяо Чжань, продолжая связывать между собой разные ниточки и догадки, многие из которых осеняют его прямо сейчас. — Это для шоу? — он снова касается своей щетины, Ибо отслеживает это движение взглядом. — Только если ты не против, — звучит обманчиво небрежно; потому что невооруженным взглядом можно заметить, как напряжены чужие плечи и как сжимает челюсти Ибо в ожидании ответа. Сяо Чжань в задумчивости обхватывает двумя руками бутылку колы и бросает взгляд на сцену, пытаясь мысленно представить, как это может выглядеть и в чём вообще соль подобного мероприятия. Фантазией он вроде не обделён, но ничего вразумительного так и не придумывается — он в жизни не слышал о подобных мероприятиях. — Слушай, это не самая обязательная часть сегодняшней программы, — добавляет Ибо, видимо, несколько взволнованный молчанием. Сяо Чжань медленно разворачивается всем корпусом, подкладывая одну ногу под другую так, что колено упирается в чужое бедро, и, прищурившись, смотрит попеременно то в левый, то в правый глаз Ибо, который снова не выдерживает: — Твой ответ? — Я в деле, — с непоколебимой уверенностью в том, что он, в принципе, ничего не теряет, принимая это предложение, заявляет Сяо Чжань и делает крупный глоток, не прерывая зрительного контакта. Разве он не говорил, что ему нравится, что их общение с Ван Ибо постоянно открывает ему что-то новое? То-то же. Да и сцена его совершенно не пугает. — Отлично, — несколько раз кивает Ибо и тоже не спешит отводить взгляд, — тебе понравится. — Это в твоих же интересах, — наигранно стервозно приподняв бровь, отвечает Сяо Чжань и пожимает плечами, словно вся эта ситуация его заботит даже меньше, чем показатели инфляции где-нибудь в Венесуэле. Ибо коротко улыбается на это заявление и, немного привстав, достаёт телефон из заднего кармана. В этот момент свет в зале гаснет, вместе с выключенной музыкой стихают все разговоры, и спустя полминуты софит с ярко-красным фильтром выхватывает на сцене пышногрудый силуэт дрэг-квин, выступающей в роли хостес. Шоу начинается.

⨳

Они успевают отсмотреть почти час липсинк-выступлений дрэг-квинс, что в принципе мало чем отличается от стандартной шоу-программы в заведениях подобных этому, но это вовсе не минус — Сяо Чжань получает какое-то извращённое удовольствие от пышных нарядов, ослепительно переливающихся под светомузыкой, от того, как артистки держат себя перед публикой, и их актёрских данных и восторгается умело сделанным макияжем. Впрочем, удовольствие от вечера подстёгивается ещё и тем, как многообещающе касаются под столом их с Ван Ибо колени, а потом ещё и бёдра — каким-то незаметным образом они с каждым номером придвигаются всё ближе, но не пересекая при этом некой негласной границы приличия. Хотя, если спросить Сяо Чжаня, это почти что невинное прикосновение, помноженное на внешнее напускное безразличие и сосредоточенность якобы только на выступлении, и является самым возбуждающим. Уровень чувственности их взаимодействий растёт по экспоненте, и есть определённый шарм в том, чтобы оттянуть момент, когда они оба сиганут в омут безумия, и выждать ещё чуть-чуть — достигнув предела насыщения. И в том, насколько этот предел становится близок, безошибочно подсказывает взгляд Ван Ибо, что с каждым новым обменом безобидными комментариями по поводу происходящего шоу задерживается на Сяо Чжане всё дольше и дольше — не скрываясь, плавно и с чувством путешествует вверх-вниз между чужими глазами и губами, вот-вот грозя конвертироваться в конкретные действия и заставляя задерживать дыхание. Сбить напряжение между ними, от которого можно было бы запитать всю клубную подсветку, не помогают даже короткие словесные интермедии от ведущей вечера, напоминающие стендап, так или иначе завязанные на забавных историях из жизни самой артистки. Пока ещё Сяо Чжань был способен воспринимать со всем вниманием происходящее на сцене, он узнал, что ведущую зовут Лола — и, судя по рассказам, эта выдающаяся — во всех смыслах — леди в блондинистом парике и с умопомрачительным, как и полагается уважающей себя дрэг-квин, макияжем умудряется превратить любую бытовую ситуацию в полнейший фарс. Сяо Чжань усиленно, но не очень результативно пытается сосредоточиться на очередном курьёзе, когда к их столику подходят, разрушая царящую между ними атмосферу. — Зайка, — вполголоса щебечет всё то же создание с кинжалами вместо ногтей, нависнув над Ван Ибо и упершись в стол ладонями, — тебе пора идти марафетиться. Твоего спутника я возьму на себя. — Окей, — реагирует Ван Ибо, проходясь руками по своим коленям, и бросает на Сяо Чжаня краткий взгляд, который не укрывается ни от кого. — Джизас, хани, — с сильным акцентом произносит создание, — я не собираюсь уводить лапулю у тебя из-под носа, — а потом убавив громкость ещё больше, стреляет глазами в Сяо Чжаня, — по крайней мере, сегодня, — и подмигнув, переводит взгляд обратно на Ван Ибо: — У тебя полчаса, если, конечно, мисс Лола научится закрывать свой чересчур рабочий блядский рот вовремя. Сяо Чжань на этот комментарий по-дурацки и не очень изящно хрюкает. В попытках скрыть это недоразумение он прикрывает рот кулаком, чинно покашливая, и следит взглядом за тем, как Ван Ибо выбирается из-за стола. Прежде чем уйти, он ещё раз смотрит на Сяо Чжаня, кивает то ли на прощание, то ли собственным мыслям и исчезает на танцполе как раз в тот момент, когда освещение гаснет перед очередным номером. — Итак, малыш, вы выходите в зал по-разному, — плюхнувшись рядом, объясняет создание. — Я выхожу из зала, когда меня вызовут или?.. — шёпотом интересуется в ответ Сяо Чжань. Создание щурится и несколько мгновений разглядывает лицо Сяо Чжаня, а потом растекается в нечитаемой улыбке. — Не совсем. Я отведу тебя на твою стартовую точку ближе к делу, как сцена будет готова. — Неужели интересно смотреть на то, как кого-то бреют на сцене? — выдаёт давно мучившие его мысли Сяо Чжань и хмурится. — О, малыш, — вздыхает человек-убийственные-ноготочки и поджимает губы, утешающе поглаживая кисть Сяо Чжаня, словно говорит с несмышлёнышем. Словесного объяснения так и не следует, и озадаченный этой интригой Сяо Чжань решает вспомнить про колу, к которой он толком не прикасался. Создание тут же оживает: — Алкоголь? Таблетки? Антиагреганты? — Нет, спасибо, — мотает головой Сяо Чжань, даже не понимая, чтó там прозвучало последним в списке, едва не поперхнувшись от такой резкой смены темы. — Ты просто чудо, — Ноготочки заливисто смеётся, — я говорю, принимал ли ты что-нибудь из этого? Потому что если да, на сцену я тебя не пущу, и плевать я хотел на то, что ты его бойфренд. Отвечающая за романтику извилина, явно оголодавшая за то время, что Ван Ибо держал, хочется верить, их обоих на сухом пайке, немедленно цепляется за использованный термин, заставляя глупо и не к месту улыбнуться. — Алло, ты ещё со мной? — щёлкают перед его носом пальцами, и Сяо Чжань невольно впечатляется, как отчётливо это звучит несмотря на метровые ногтища. — Нет, — с улыбкой подаёт голос Сяо Чжань, запоздало осознавая нелепость собственного ответа, — в смысле, нет, не принимал ничего. Только добротная порция сахара. — Пойдёт, — кивает ему в ответ создание, а потом прислушивается к репликам Лолы и достаёт непонятно откуда, учитывая не подразумевающий карманов латексный костюм, телефон. С характерным звуком настучав по экрану кому-то сообщение, Ноготочки поворачивается к Сяо Чжаню: — Малыш, я бы провёл с тобой весь вечер, но этот балаган только на мне и держится. Ты только не исчезай никуда, следующий номер… очень интересный, тебе понравится. Я за тобой загляну, когда придёт время выходить на сцену. — Понял, — кивает Сяо Чжань и шутливо отдаёт честь, — буду здесь. Видимо, функционирование «балагана» и правда как-то завязано на деятельности этого странного существа, имя которого ни точную должность Сяо Чжань по-прежнему не знает, потому что пока Лола, напитываясь зрительским хохотом, шутит со сцены, Ноготочки курсирует по залу, общается с публикой, иногда чуть ли не расцеловывая кого-то в дёсны в знак приветствия, нагло хлопает по заднице одну из уже выступивших дрэг-квин, вышедшую в зал для селфи со всеми желающими у скромно освещённого прессвола в глубине зала. После этого создание берёт под руки уже относительно известных Сяо Чжаню личностей — близнецов с разноцветными косичками и ведёт их за кулисы. Вечер и шоу-программа определённо набирают обороты — Лола уходит со сцены, громко крикнув «Да будет воуг, оуг, оуг» в микрофон. Сяо Чжань чуть не глохнет от свиста, в то время как софиты гаснут под аплодисменты, пожалуй, самые бурные за весь вечер. После того как воцаряется полнейшая тишина, один за другим загораются экраны, обрамляющие сцену, показывая чёрно-белые картинки обнажённых древнегреческих скульптур и рассыпанных у их подножия бриллиантов. В их свете можно увидеть, как на сцене уже стоят артисты, одетые в чёрные и серые брючные костюмы-тройки — строгие, но на пару размеров больше. Все парни выглядят не настолько гротескно, как артистки дрэг-шоу, но их зачёсанные, с чётко оформленным пробором тёмные волосы блестят бриолином, губы накрашены кроваво-красной помадой, а лица мертвенно-бледны в лучших традициях китайской аристократии. Они стоят так некоторое время, пока не начинается музыка ­— Сяо Чжань однозначно знает этот трек, и понимание того, что это нечто знакомое, неспособное при этом оформиться в точное название песни и имя исполнителя, навязчиво зудит где-то в голове всё то время, что платформа в центре сцены поднимает стоящего в причудливой позе спиной к зрителям человека в тёмных брюках, белой рубашке и чёрной шляпе, которую тот придерживает рукой за тулью, небрежно облокотившись другой рукой на бутафорскую греческую колонну высотой до середины спины. Платформа с едва заметным толчком замирает ровно в тот момент, когда в колонках по всему залу раздаётся «Strike а pose» — по этой голосовой команде все танцовщики, задействованные в номере, резко сменяют позу. Софиты загораются буквально на секунду и снова гаснут. Артисты неподвижны, пока не раздаётся ещё одно отчётливое «Strike а pose», и теперь они, резко сменив позу, начинают плавно качать бёдрами, не меняя при этом положения плеч и головы. Голос несколько раз повторяет: «Vogue», и движения танцовщиков становятся всё размашистее. Несмотря на то, что практически ничего не происходит, внимание всех в зале приковано исключительно к сцене, и эстет внутри Сяо Чжаня мелочно радуется, что его ничто — и никто — не отвлекает от номера, который, как подсказывает внутреннее чутьё, грозит быть чуть ли не жемчужиной всего вечера. Стоит ему подумать об этом, как становится понятно, чтó имел в виду Ноготочки, когда обронили перед уходом «тебе понравится». Звучит первая строчка куплета, в которой Сяо Чжань безошибочно узнаёт «look around» и наконец осознаёт, что это нетленный хит Мадонны из 90-х. Платформа медленно разворачивает всё ещё не сошедшего с неё артиста в шляпе, что медленно скользит по телу той рукой, что придерживал шляпу, плавно очерчивая пальцами собственный силуэт, в то время как танцовщики балета начинают перемещаться по сцене, излучая императорскую грацию при каждом шаге. Софиты всё ещё отключены, освещение идёт только от экранов сзади балета, что продолжает транслировать всякие артефакты из прошлого и подсвечивать таким образом силуэты холодным белым светом, делая каждое движение ещё более выразительным и отточенным. Сяо Чжань с трудом удерживает челюсть на месте, когда его настигает ещё одно озарение: его визави, видно, перепутал гримёрку и сцену — именно чёртов Ван Ибо, сменивший кожаные брюки на свободные расклешенные брюки и теперь стоящий к зрителям анфас, собирает вокруг себя остальных танцовщиков, прежде чем они переходят к полной синхронизации движений, достигающих визуальной кульминации на первом же припеве. Может, Сяо Чжань и не главный фанат Мадонны, но он готов поручиться: сейчас танцовщики копируют культовые движения руками из оригинального музыкального видео и падают на пол лицом вверх, запрокидывая голову, когда приподнимают бёдра, опираясь в это момент лопатками и вытянутыми руками в пол, и энергично выбрасывают левую ногу в воздух. Сяо Чжань, чтобы не упустить ничего, вылезает из-за стола, пребывая в каком-то трансе и даже не замечая собственных перемещений, и становится рядом с нишей, бессознательно радуясь новой наблюдательной точке — все столики находятся на возвышении, и теперь ему отчётливо видно каждое движение. К началу нового куплета все, кроме Ван Ибо, продолжают лежать на сцене, время от времени прогибаясь в спине, «пульсируя» таким образом в такт музыке. Ван Ибо, будучи по-прежнему в шляпе, медленно расстёгивает пуговицы и избавляется от своей рубашки, выставляя на обозрение преступно много голой кожи, которую не может спрятать майка в сетку, заправленная в брюки. Сяо Чжань с трудом удерживает челюсть на месте, когда видит, что соски заклеены глянцевым чёрным пластырем крест-накрест. Оказавшись в таком — крайне непотребном — виде, Ван Ибо принимается маневрировать между телами танцовщиков — чёрная пантера на фоне белоснежных древнегреческих монументов, что каждые несколько секунд замирает в позе, достойной разворота или даже обложки одноимённого с песней журнала. В такие моменты танцовщики, которые незаметно для публики успевают достать откуда-то плёночные камеры, подносят их к лицу и озаряют Ван Ибо вспышками сверх вниз, подсвечивая лёгкую испарину, перламутром покрывающую светлую кожу после слишком активных телодвижений во время припева. Млечный путь из глиттера мерно сверкает на скулах, ключицах и предплечьях. Сяо Чжань в силу зрения не видит точное выражение в чужих глазах, но издалека Ван Ибо выглядит снисходительным божеством, от скуки позволяющим простым смертным наслаждаться его красотой и пластичностью. Глядя на все это безобразие, Сяо Чжань сглатывает ставшую вязкой слюну, вылавливая из закромов сознания одну единственную мысль: если хотя бы в одну из этих камер заправлено плёнка, ему очень надо заполучить такой снимок, где Ван Ибо высокомерно возвышается над фотографом — чисто для того, чтобы глядя на этот кадр, подумать: «наступи на меня, пожалуйста». Как минимум, в качестве компенсации за моральный ущерб за все эти месяцы, что Ван Ибо строил каменное лицо на все попытки выяснить его вкусовые предпочтения. Номер, если можно так сказать, не заканчивается даже после финального «Воуг, оуг, оуг», потому что этот маленький кусок оказывается замиксован наряду со вступительным «What are you looking at». Слова повторяются в течение некоторого времени, правда, становятся всё более неразборчивыми, пока на сцене сменяется балет и не появляются близнецы. К ним прямо из зала присоединяется ещё несколько смело выглядящих личностей, которые сразу берут быка за рога и начинают танцевать в неведомом для Сяо Чжаня стиле — активно работают кистями рук, постоянно присаживаются на корточки или стервозно разгуливают по сцене, внезапно подгибая колено и падая на спину. Выглядит это крайне эффектно, но Сяо Чжань от всей своей дедовской души сочувствует их коленям. Но проявить эмпатию в полной мере ему не удаётся — Ноготочки появляется из ниоткуда и подхватывает его под белы рученьки так же, как совсем недавно подхватывал близнецов: — Так, зайчик, ты готов? — Смотря для чего, танцевать я не буду, — на всякий случай предупреждает Сяо Чжань. А то с Ван Ибо станется учудить ему подставу. Создание, видимо, воспринимает это как особенно смешную шутку и заливается смехом. — После этого номера идёте вы, мы уже заряжаем платформу, — его затягивают в дверь за одной из барных зон, и они оказываются в скудно освещённом, покрашенном в чёрный коридоре. — Волнуешься? — Эм… — на секунду тушуется Сяо Чжань, прощупывая самоощущение, — не особо? Это ни разу не ложь — он ведь не очень понимает, чтó от него требуется помимо несчастной, стоившей ему стольких противоэстетических усилий щетины. В такой ситуации если что-то и может нервировать, так разве что само это отсутствие знания о содержании номера. Но теперь он уже не исключает, что мог бы нервничать куда сильнее, если бы знал, чтó ему предстоит. — Ты ж какой храбрый зайчик… — с восторгом смотрит на него Ноготочки. — Назови меня нежным цветочком, но вот это всё с острыми предметами совершенно не моё, — создание взмахивает своими руками, заставляя Сяо Чжань невольно отклониться назад. Он с трудом удерживается, чтобы не фыркнуть, проглатывая мигом рождающиеся шутки про эти самые острые предметы. — Но на каждое такое выступление Ибо у нас целый вейт-лист в Экселе, представляешь? — Не-а, — честно отвечает Сяо Чжань. — А вот так, — с гордостью тянет создание и добавляет с ноткой восхищения, понизив голос: — От этих извращенцев отбоя нет! У-ух, — Сяо Чжань ойкает, когда Ноготочки щиплет его за предплечье, — они бы растерзали тебя, узнай, что ты пролез без очереди, но мы им не скажем! Должны же быть хоть какие-то плюсы в том, чтобы быть бойфрендом нашего несносного Эдварда руки-ножницы?! Сяо Чжань готов слегка набычиться от выданной характеристики, но решает поступить умнее — эти люди знают Ван Ибо явно с другой стороны. И их мнение было бы интересно услышать. — Несносный? — Только ему не говори, — драматично прикрывает рот создание, толкая одну из дверей на пути, а потом машет рукой, мол, пофигу уже: — Хотя говори, тебя-то он послушает. А то этот коршун заставляет тренироваться по восемь часов кряду и даже лишний раз не улыбнётся, держит нас тут всех в чёрном теле! Любопытно, думает Сяо Чжань, пытаясь понять иерархию клуба, в которой непонятный цирюльник тире танцовщик умудряется тиранить остальных. — Я с ним поговорю, — со всей серьёзностью говорит Сяо Чжань, осматривая пространство и стараясь не засмеяться от всей нелепости и каких-то невероятных по степени абсурдности ситуаций этого вечера. — Ты ж зая, — радостно щебечет Ноготочки, — садись тогда сюда и обработай свою секси-щетину, пожалуйста, — радушно приглашает с таким видом, словно если бы он не пообещал укротить дракона, его бы заставили делать всё это стоя. Создание смотрит на умные часы на руке, потом ловит взгляд Сяо Чжаня в зеркале и кивает на то, как он водит ватным диском по вшивенькой бородёнке и усам, а потом лезет в один из выдвижных ящиков. — И вот это ещё подпиши, — ему подсовывают несколько бумажек, — чистая формальность, но без неё никуда. Сяо Чжань пробегает глазами по документу и вписывает своё имя внизу документа, подтверждая, что он не принимал алкоголя, наркотических или психотропных веществ. — Ну, мы готовы? — хватаясь за несуществующую грудь, вопрошает создание и, вскинув очи, тяжко выдыхает. — Тьфу ты ёлки, волнуюсь как перед первым сексом, — сообщает, а потом кладёт руки на плечи Сяо Чжаню и выводит перед собой его из гримёрки. Направляются они, правда, не обратно, а уходят ещё дальше по коридору, пока не оказываются в подсценке, где присутствует несколько человек в одинаковых футболках с надписью «Стафф». — Это что?.. — невольно вырывается у Сяо Чжаня, когда он видит установленное на подъёмном механизме кресло, похожее на те, что встречаются у стоматолога. Перед креслом — что-то вроде высокого чёрного стола, по бокам отделанного массивными тёмными деревянными панелями. На самой столешнице расположена крупная металлическая плошка, наполненная водой и напоминающая раковину, но уходящих от неё труб Сяо Чжань не видит; там же размещена небольшая пиала с кремом и лежащим справа от неё помазком и крупные песочные часы. В принципе вопросов этот набор не вызывает, всё это действительно напоминает инструментарий для бритья. На боковых рейках, соединяющих ножки стола, белеют контрастным пятном полотенца, а позади стола, впритык к нему, возвышается массивное зеркало, в котором Сяо Чжань ловит свой собственный немного растерянный взгляд, потому что прямо перед этим наряду с предметами, определённо ассоциирующимися с бритьём, он видит по бокам от стола два трипода с камерами, в то время как ещё одна размещена прямо над зеркалом. Сверху слышен взрыв хохота, который кажется в этой ситуации несколько зловещим, хотя понятно, что это всего лишь Лола развлекает публику очередной историей из жизни. — Так, малыш, — машут руками ноготочки, — присаживаемся, присаживаемся, не тормозим. Сяо Чжань не очень грациозно мостится в кресле, ноги болтаются в воздухе, несмотря на его не такой уж и скромный рост, и вот теперь он начинается волноваться — руки тут же потеют, он проводит ими по ткани брюк на бёдрах и переводит взгляд на своего помощника: — А Ибо разве не со мной? — Ибо выходит непосредственно через сцену, а ты поднимаешься из трюма, — терпеливо объясняют ему и добавляют, капризно дуя губы: — Мы же обсуждали, малыш. — Точно, — бормочет Сяо Чжань, бросая взгляд на суетящихся техников. — Ты реально ничего не слышал про этот номер? Сяо Чжань мотает головой: — Мне надо переживать? — Ибо — профессионал, и это выступление — его короночка, — самым серьёзным тоном заявляет Ноготочки и жует нижнюю губу несколько секунд, буравя взглядом. — М-м, там в принципе нет ничего страшного. Для тебя по большей части всё будет как в обычной барберной. Но всё же, лапочка… — фактурный юноша стреляет глазами, приподняв одну бровь, — постарайся без резких движений, даже если будешь чересчур впечатлён представлением. Просто не двигайся, ладно? То ли совет, то ли предостережение тонет в разогревающих толпу выкриках Лолы. В этот момент наступает осознание, что до загадочного номера осталось всего ничего. Возможно, зря Сяо Чжань решил, что ему ничего не стоит выйти на сцену с Ван Ибо; от волнения накатывает лёгкий приступ тошноты, в горле сохнет, но времени сорваться за водой, по всей видимости, уже нет. Кровь ревёт внутри него даже громче беснующейся толпы, и Сяо Чжаню на мгновение кажется, что его сердце каким-то образом подключили прямиком к усилителям и сабвуферам в зале — он отчётливо слышит его гулкий, сотрясающий стены стук где-то над своей головой, прежде чем понимает, что зрители просто скандируют два слога чужого имени; очевидно, Ибо — местная звезда. А дальше свет гаснет даже в подсценке, и Сяо Чжань словно сквозь толщу воды слышит лишь: — Мы готовы, поднимаем, — и шуршание рации в ответ, которое разобрать уже не удаётся — откуда-то сверху раздаётся резкий звук, платформа в тот же момент начинает движение. Кресло, в котором он сидит, резко дёргается, и Сяо Чжань, откинувшись назад и затаив дыхание, малодушно вцепляется в подлокотники. По мере того, как он поднимается, становится куда жарче, чем непосредственно в зале или в остальных помещениях, где он успел побывать. Чувствуется, что сцена разогрета под лучами на время погасших софитов; воздух здесь как будто более тягучий и густой, хотя не последнюю роль в таком восприятии играет отсутствие света — темнота и резко воцарившаяся тишина усиливают ощущение, что мир остановился и Сяо Чжань, вопреки тому, что он вообще-то сейчас движется вверх, невольно сравнивает себя с Алисой, которая провалилась в кроличью нору. Ему требуется некоторое время, чтобы собраться с силами; он мысленно благодарит, что номер начинается в полной темноте и никто не видит его, должно быть, мертвенно-бледное лицо и совершенно ошалелый взгляд, которым он мажет в темноте, не в силах зацепиться хоть за что-нибудь. Несмотря на все прилагаемые усилия — Сяо Чжань крепко держится за подлокотники, чтобы быть готовым к чему угодно, — он вздрагивает, стоит раздаться непонятному шипению как будто со всех сторон разом. Спустя какое-то неопределённое время, заставляя зажмуриться, неожиданно загорается свет: единственный ярко-белый софит, который размещён прямо над центром сцены, где и находится Сяо Чжань, повёрнутый к зрителям боком, включается одновременно с музыкой, которую воображение тут же сравнивает с гудением высоковольтных проводов. Пол вокруг окутан плотными клубами белого дыма. Сяо Чжаню не хочется впадать в клише, но он не может отделаться от мысли, что то, что он чувствует сейчас, лучше всего могло бы быть описано пресловутым понятием резонанса: когда в зеркале перед собой он различает появляющийся из темноты и дымки тёмный человеческий силуэт, все жилы и нервы внутри Сяо Чжаня похожи на неплотно натянутые басовые струны, вибрирующие на низких частотах под стать вступлению включившегося трека. Кому принадлежит силуэт, гадать долго не приходится, но Сяо Чжань подмечает занимательный факт, если только зрение его не подводит: судя по абрису, Ван Ибо опять переоделся, на этот раз в некое подобие… юбки, и от этой странной догадки Сяо Чжань шумно тянет ртом воздух сквозь зубы, вновь синхронизировавшись с музыкой — он уверен, что его громкий, объёмный вдох мог бы стать достоянием присутствующей в зале общественности, если бы это неконтролируемое действие не совпало с тем, как вдыхает в микрофон вокалист, чтобы начать первый куплет. Ван Ибо делает пару шагов ближе к свету, и этого оказывается достаточно, чтобы Сяо Чжань, внимательно всматривающийся в отражение, понял, что то, что он принял за юбку, на самом деле всего лишь кожаный фартук, повязанный низко на бёдрах. Возможно, Сяо Чжань чувствует себя обманутым и самую малость разочарованным, но не успевает проанализировать эту эмоцию, потому что, скользнув взглядом выше по торсу, замечает вернувшиеся на торс кожаные ремни и видит, что сделаны они на манер кобуры плечи, только вместо пистолетов не менее опасно поблёскивает металл. По мере того, как Ван Ибо идёт вперёд, почти с той же грацией, с которой он вышагивал в номере под аккомпанемент фотовспышек, экраны, расположенные по сцене, загораются и начинают становиться ярче. Сяо Чжань, отвлёкшись от силуэта Ван Ибо в зеркале, сначала думает, что это какая-то черно-белая абстракция, но спустя пару секунд, перебегая глазами с одного прямоугольника на другой, осознаёт, что на экранах в хаотическом порядке транслируется крайне высококонтрастный вариант происходящего на сцене с тех трёх камер, что он заприметил ранее. Выглядит стильно, но не очень понятно из-за стилизации. Из зала раздаётся крик отчаяния: «Ибо, я хочу от тебя детей», и Сяо Чжань, метнувшись в этот момент взглядом к зеркалу и встретившись там с потенциальным отцом, отчётливо видит, как дёргается левый уголок чужих губ, но это краткое, не ускользнувшее от его пристального внимания движение так и не превращается в обычную для Ван Ибо нахальную гримасу. Вместо этого последний надевает на лицо абсолютно безэмоциональную маску, не спуская при этом глаз с Сяо Чжаня, который сидит практически неподвижно, и продолжает медленно приближаться, пока не замирает в паре метров, так и не добравшись до цели. Сяо Чжань, неотступно следящий за происходящим на сцене, даже не заметил, что вокруг платформы, где находится он сам, есть ещё одно подвижное кольцо в метр или около того шириной. Его неведению быстро приходит конец: в музыке, помимо гудения высоковольтки и вокальной партии, как раз добавляется ещё один настойчивый электронный бит, и в этот момент кольцо приходит в движение. Ван Ибо, отклонившись на пару градусов для равновесия, позволяет прокрутить себя несколько раз, по-прежнему безотрывно глядя на Сяо Чжаня, прежде чем, вновь оказавшись у него за спиной, слегка развернуться корпусом и начать идти против направления вращения. Несмотря на то, что он всего лишь гость этого номера, а не его главное звено, Сяо Чжань не может избавиться от приятного чувства, что в то время, как он остаётся неподвижным, весь мир — по крайней мере, его лучшая часть по имени Ван Ибо — вращается вокруг него. Даже камеры — и те повернуты именно в сторону Сяо Чжаня, потому удаётся попеременно следить в зеркале за ритмично вышагивающим сквозь стелющийся туман Ван Ибо, время от времени пробегаясь глазами по собственным изображениям на экранах, что немного дрожат, вероятно, из-за вращающейся кольцевой платформы. Видео явно проходит дополнительную обработку, потому что кроме выведенной чуть ли не на максимум контрастности, время от времени по их чёрно-белым силуэтам пробегает красно-сине-зелёная рябь, задваивающая их фигуры и вызывающая лёгкую ностальгию по временам VHS, которые он застал в раннем детстве. В который раз отвлёкшись на экраны, Сяо Чжань улавливает только резкое движение вскинутых рук за его спиной, и ему приходится всмотреться в зеркало, чтобы осознать, что у Ван Ибо в руках теперь зажаты короткие ножи, которые тот немедленно раскручивает и делает это так ловко и быстро, что разглядеть точные движения кистей и пальцев не представляется возможным. Выглядит всё замысловато и высокохудожественно, но не отменяет резко подскочивший градус опасности, и без того ощутимой при одном только взгляде на серьёзно настроенного Ван Ибо. Сяо Чжань невольно облизывает губы, не отрывая глаз от отражения, и сглатывает скопившуюся слюну, с трудом проталкивая её через обезвоженное горло. Сочетание мелькающих в воздухе ножей и подобно их острым лезвиям впившегося в него тяжёлого взгляда подчиняет себе и заставляет почувствовать, как по шее снизу вверх, подобно лёгкому прикосновению пальцев, пробегают мурашки, накапливаясь электрическим зарядом где-то в затылке и следом мелко взрываясь пузырьками шампанского. Он невольно проводит ладонью по предплечью в попытке пригладить топорщащиеся от возбуждения волоски. Сяо Чжань окончательно привыкает к ощущению, словно он затянут в некоторую воронку вне времени и пространства, отделённый от остального мира густой дымкой и вращающимся кольцом с Ван Ибо в качестве точки отсчёта, но совершенно оказывается не готов к тому, что как только мелодия взорвётся резкими басами в припеве, по правую сторону от зеркала в дерево с резким стуком вопьётся один из ножей — он несколько необычной формы и напоминает опасную бритву, но, несмотря на сходства, всё же является цельным инструментом, сделанным полностью из серебристого металла. Зрители, о существовании которых он к этому моменту успел забыть, резко выдыхают, а Сяо Чжань напрягается и, приглядевшись к древесному массиву, где теперь можно увидеть глубокие царапины, понимает, что одним ножом дело не ограничится, потому что, как минимум, остаётся тот, что Ван Ибо грациозным движением перекладывает в правую — очевидно, рабочую — руку. Кроме того, в подобии кобуры блестят ещё несколько серебристых ручек — сомнений, что вся амуниция будет пущена в дело, нет. Эти мысли находят подтверждение практически сразу — Ван Ибо, заложив свободную руку за спину и продолжая шагать вполоборота к Сяо Чжаню, с небрежным видом вскидывает правую руку и отправляет полёт второй нож: тот звучно рассекает воздух, прежде чем вонзиться в древесину по левую сторону от зеркала, хотя Сяо Чжань не может ручаться, что этот лёгкий свист пронёсшегося мимо ножа не дорисовала его разбушевавшаяся фантазия. Ему остаётся только глубоко вздохнуть и следить по мере возможностей за тем, как Ван Ибо, перестав чеканить шаг и сдавшись кольцевой платформе, расчехляет новую пару ножей. Когда при очередном круге между ними оказывается стойка с зеркалом, Ван Ибо, очевидно, успевает изменить положение, потому что теперь он противостоит вращению спиной. Где-то внутри теплится надежда, что во всех этих циркачествах не дойдёт до метания ножей с закрытыми глазами, потому что в целом всё происходящее и без того захватывает дух, спасибо большое. К тому же Сяо Чжань предполагает, что из-за такого резкого скачка адреналина во время представления сразу после него он превратится в инертную овощную массу, а это явно не тот вариант, что он держит в уме в качестве возможного завершения вечера, когда осознал, что Ван Ибо позвал его не просто на какой-то там корпоратив. Ван Ибо, словно услышав его мысли, доезжает до своей изначальной точки, снова начинает шагать и решает ускориться — ножи, пущенные одновременно с двух рук, под ещё один громкий вздох зрителей влетают в древесину один за другим. Сяо Чжань толком не успевает обработать случившееся, понимая, что с назначением статуса рабочей руки у Ван Ибо он явно поторопился — если не придираться и не замерять линейкой, ножи визуально торчат практически на одной линии и на относительно равном расстоянии от кромки зеркала. У Сяо Чжаня, пока Ван Ибо вновь крутится вокруг него, словно спутник вокруг своей планеты, на этот счёт крайне мало приличных мыслей и суждений. И их становится ещё меньше, когда платформа замедляется, а Ван Ибо, который после остановки кольца оказывается прямо перед Сяо Чжанем, но вне угла обзора камеры, своей медленной, тягучей походкой направляется к нему и по пути подцепляет с рейки полотенце, быстрым натренированным движением заправляя один из концов под фартук со стороны левой руки. Сначала кажется, словно всё самое захватывающее дух уже позади, о чём говорит и тот факт, что трек после активной кульминации успокаивается и уходит на повтор первого куплета с чуть более объёмным звуком. Тем не менее на деле в тот момент, когда Ван Ибо обходит кресло сбоку, обдавая волной тепла и оставляя за собой шлейф грубоватого парфюма, который слышится даже ярче, чем когда они сидели плечом к плечу в нише, и становится за спиной впритык к креслу, устанавливая зрительный контакт через зеркало, Сяо Чжань впервые за вечер чувствует, как резко и припадочно начинает пульсировать вена на шее, и Ван Ибо явно не намерен понижать градус: он наклоняется, упираясь обеими руками в кресло сверху и, видимо, жмёт ногой на рычаг, потому что Сяо Чжань внезапно падает вниз. От неожиданности и лёгкого испуга он ловит воздух ртом, и на секунду ему кажется, что он этот позорный выдох заглушил звучащую музыку, но это, конечно же, не так. Ван Ибо в отражении одаряет его нахальной улыбкой, в то время как реальный наклоняется вперёд, почти садясь на корточки; суженный подголовник кресла позволяет без дополнительных телодвижений упереться подбородком в правое плечо Сяо Чжаня. Словно бы всех манипуляций было недостаточно, Ван Ибо, по-прежнему не сводя глаз, скользит пальцами по правой руке Сяо Чжаня, покоящейся на подлокотнике, хотя это никак не попадает в обзор камеры и находится с противоположной от зрителей стороны. Тяжело интерпретировать это как-то иначе ­— то, что происходит сейчас, никак не связано с постановкой, это фантомное касание существует только для них двоих. Лишь в этот момент Ван Ибо отпускает взгляд Сяо Чжаня, и даже если бы последний не продолжал наблюдать за всем в зеркало, он бы всё равно почувствовал визуальную связь, которая косвенным образом остаётся между ними: Ван Ибо мажет глазами ниже, чуть откинув голову в сторону и драматично взирая из-под ресниц, выглядя донельзя кинематографично, и Сяо Чжань чувствует, как горит под этим тяжёлым взглядом лицо и шея. Кто-то — возможно, сразу несколько человек — в зале свистит, и Ван Ибо, очевидно, желает смерти не только Сяо Чжаню, но и всем остальным: он практически обнимает кресло, прижимаясь к нему грудью, и второй рукой, манипуляции которой открыты для взора любого, кто смотрит на сцену, касается шеи, безошибочно находя пульсирующую вену, и рисует несколько полных кругов средним пальцем, прежде чем обхватить чужой подбородок. — Ты в порядке? — Сяо Чжаню приходится напрячься, чтобы различить эти несколько примитивных слов, потому что его мозг сейчас занят исключительно тем, что обрабатывает бесконечным потоком поступающие нервные импульсы из-за властных пальцев на его коже и того, как Ван Ибо опаляет своим дыханием шею и мочку уха. Всё, что удаётся Сяо Чжаню, это запоздало кивнуть, и в этот раз на лице ухмылка Ван Ибо едва уловима, потому что, проявившись на долю секунды, сразу сменяется крайне серьёзным и сосредоточенным выражением лица. Не позволяя опомниться и, видимо, убедившись, что Сяо Чжань способен осознавать реальность, Ван Ибо отпускает его подбородок и выпрямляется, вскидывая руку, чтобы перевернуть стоящие на столе песочные часы, звучно стукнув ими о металлическую поверхность запуская отсчёт, который в тот же миг дублируется на некоторых экранах, и тянется за помазком, не теряя ни секунды, окунает его в крем для бритья и цельным движением проводит им по коже, прежде чем повторить итерацию. Мазки крупные, а само прикосновение можно было бы назвать грубоватым из-за быстроты и упругости щетины, но Сяо Чжаню нравится то, как уверенно и быстро справляется с задачей Ван Ибо, и он совершенно не хочет, чтобы с ним сейчас сюсюкались. На контрастном видео его лицо теперь выглядит странно, огромное белое пятно, глаза и губы парят в воздухе сами по себе, и Сяо Чжань невольно улыбается этому дурацкому наблюдению, что не ускользает от внимания Ван Ибо — тот суживает глаза, как будто силится понять чужие мысли и причину внезапного веселья. Сяо Чжань решает никак ему не помогать, неопределённо качнув головой, и на это Ван Ибо приподнимает бровь, а потом практически с угрозой в глазах достаёт из одного из своих карманов на фартуке опасную бритву и вскидывает её, раскрывая и обхватывая несколькими пальцами в месте подвижного соединения. — Не дёргайся. Готов? — тихо говорит Ван Ибо и, дождавшись ещё одного кивка, разворачивает кресло чуть в бок, позаботившись при этом, чтобы они оставались в пределах видимости камер. Сяо Чжань жалеет, что не может в таком положении следить в зеркале за их взаимодействием и тем, как холодное лезвие размашисто пробегает по его коже. Остаются только экраны, но уровень детализации изображения на них совершенно не устраивает. Впрочем, в таком положении всё же есть и свои плюсы: теперь за каждым действием можно наблюдать без преград — Ван Ибо оказывается прямо перед ним, то наклоняясь к нему, оказываясь настолько близко, что Сяо Чжань чувствует его дыхание на своём лице, то выпрямляясь и пристально и властно глядя сверху вниз. Кажется, Ван Ибо полностью поглощён процессом, и Сяо Чжаня завораживает твёрдость и угловатая сдержанность прикосновений: аккуратно оттянуть кожу, чётким взмахом сбрить волоски, а затем без лишней нежности сполоснуть и обтереть лезвие полотенцем и, чуть прищурившись, осмотреть поле предстоящих работ. В Ван Ибо нет ни одного лишнего движения, что не было бы выверено опытом и многолетней практикой. Это успокаивает и одновременно будоражит — словно Сяо Чжань сейчас находится в той степени лёгкого сладостного опьянения, когда наступает полная гармония с окружающим миром, пробуждающая восторг и упоение реальностью. В каждом касании ощущается только уверенное давление и такое же уверенное скольжение бритвы под успокаивающий и привычный звук скобления кожи. Пользуясь удобным моментом, Сяо Чжань рассматривает, как магнетическим образом переливаются блёстки на скулах и ключицах, стоит им с Ван Ибо оказаться в непосредственной близости. Но эти попытки проживают недолгую, хотя и лучшую свою жизнь: Ван Ибо снова берёт его за подбородок, чтобы заставить приподнять голову, и, получив доступ к челюсти снизу, скользит пальцами левой руки по шее сверху вниз, так и не натягивая кожу, и Сяо Чжань, наблюдая за действом из-под ресниц, готов руку отдать на отсечение, что Ван Ибо неоправданно медлителен и отклоняется от положенного маршрута — тот в подтверждение вновь задевает вену двумя пальцами, ненадолго «прислушиваясь» к пульсации, ловит взгляд Сяо Чжаня и, лишь после этого возвращаясь чуть выше, надавливает на кожу, чтобы, оттянув её, провести бритвой под подбородком. Хватает нескольких лёгких взмахов, чтобы закончить с этой зоной. Сяо Чжань прежде никогда не имел дела с острой бритвой, но не может не уловить разницу — из-за размера лезвия, из-за его невероятной, практически хирургической остроты достаточно провести им по коже один раз. И после она не горит, как это обычно бывает после назойливых движений, что приходится снова и снова делать обычной бритвой. Он с трудом подавляет желание потрогать уже выбритые места, чтобы проверить, насколько мягкой теперь ощущается кожа, и сравнить результат с обычным бритьём. Понятно, что лучше не мешать, тем более что отсчёт продолжается. Впрочем, Ван Ибо последнее, кажется, мало волнует: снова прочитав мысли Сяо Чжаня, он, не перекладывая бритву, льнёт костяшками пальцев к нежной, гиперчувствительной коже и неспешно ведёт ими по направлению к подбородку, а потом лёгким нажатием заставляет опустить голову в прежнее положение. Времени остаётся катастрофически мало, однако этот факт действует на скорость Ван Ибо ровно обратным образом: он совсем замедляется, пока скрупулезно и с оттяжкой вытирает лезвие, в то время как его взгляд свободно гуляет по лицу напротив, чуть приостанавливаясь на губах. Если бы Сяо Чжань, помимо того, что чувствует лёгкую щекотку от по-прежнему лежащего под носом крема, благодаря экранам не видел ещё один белый островок на своём лице, он бы посчитал такой долгий и пытливый взгляд приглашением или по меньшей мере громогласным объявлением о намерениях — в какой-то другой ситуации и вселенной, где Ван Ибо не решил бы морозить его несколько месяцев. В текущих же обстоятельствах, ради собственного спокойствия и чтобы как-то обесточить нервно гудящие внутри вены электропередач, Сяо Чжаню удаётся с горем пополам убедить себя, что происходящее в этот момент обусловлено скорее профессиональным интересом и ему следует сохранять душевное — и физическое — спокойствие. Впрочем, Ван Ибо как будто вознамерился с этим поспорить: приготовившись к очередному блицкригу, он, вальяжно покручивая в правой руке вычищенной полотенцем бритвой, на долю секунды задевает верхнюю губу большим пальцем свободной руки и следом осторожно приземляет его на нижнюю, отчего Сяо Чжань, мгновенно позабыв о только что данной самому себе резолюции, соразмерно гравитационному полю исходящему от чужой руки приоткрывает рот, поймав взгляд Ван Ибо, и, не теряя этого зрительного контакта снизу вверх, интуитивно касается языком подушечки пальца, что на контрасте ощущается почти холодной. Сяо Чжань не уверен, на кого это производит большее впечатление, но, очевидно, непоколебимость Ван Ибо даёт первую ощутимую трещину за весь номер: тот едва не роняет бритву и, явно забывшись, сжимает лезвие в ладони, слегка вздрагивая и отдёргивая руку. Сяо Чжань понимает причину почти сразу и тут же жалеет о своей выходке — на ладони Ван Ибо, на которую они оба, не сговариваясь, переводят взгляд, тонкой, но очень настойчивой строчкой, состоящей из точек и тире, выступает кровь. Сяо Чжань первым отводит глаза и видит, как Ван Ибо облизывает губы, прищурившись и обнаруживая свою растерянность на несколько долгих мгновений. Сяо Чжань растерян тоже — в голове сами собой появляются мысли о том, насколько глубок порез, и он хочет перехватить руку, чтобы выяснить это, намереваясь наплевать на то, что они всё ещё на сцене и это действие явно даст всем понять, что всё пошло куда-то не туда. Но Ван Ибо считывает это движение и не позволяет прикоснуться к себе, обхватывая полотенце левой рукой и выворачивая его обратной стороной, маскирует свои движения под чистку бритвы, в то время говорит одними губами: — Я в порядке, — вопреки озвученному Ван Ибо выглядит бледным и обескураженным и делает шаг назад, складывая бритву. Сяо Чжань смутно подозревает, что тому вряд ли доводилось прежде получать травмы в процессе представления. — Не бойся, я не буду прикасаться к тебе этой рукой, просто вытру крем и мы закончили, ладно? Кажется, что с поворотного момента прошла целая вечность и всем зрителям уже должно было стать понятно, что что-то пошло не так, но на деле проходит едва ли пара секунд, прежде чем Сяо Чжань немного поворачивает голову, чтобы посмотреть, какова реакция на заминку в зале. Толку от этого мало — свет, который льётся на них сверху, не позволяет увидеть ничего, кроме непосредственного окружения на самой сцене, а времени, чтобы дать глазами привыкнуть и попытаться разглядеть не то что выражения лиц, а хотя бы силуэты публики, попросту нет: он упустил момент, когда отсчёт на экранах — по какой-то неведомой иронии — окрасился в кроваво-красный цвет. Таймер уже жжёт последние тридцать секунд, в то время как трек продолжает вколачиваться в уши энергичным битом с редкими вокальными вставками, по всей видимости, подводя к своему логическому завершению. В итоге Сяо Чжань хоть и не видит, но на каком-то потустороннем уровне чувствует на себе настороженные взгляды и надсадную сосредоточенность. Несмотря на громкую музыку, очевидно, они оба слышат почти единодушный вздох, который делает публика, когда Сяо Чжань, напитавшись всеобщим волнением, решительным образом вступает в игру, надеясь спасти и, возможно, даже добавить неожиданного огня этому номеру. Он крепко берёт Ван Ибо за кисть левой руки и дёргает его на себя, заставляя того для равновесия опереться коленом между своих ног, пока сам разворачивает своими пальцами застывшие в кулаке пальцы Ван Ибо и подносит их к своим губам. Чтобы быть предельно ясным, Сяо Чжань достаточно громко для чужих ушей выдвигает собственное предложение по тому, как он бы предпочёл, чтобы завершился данный номер: — Не думаю, что усы мне пойдут, — и вскидывает брови, отпуская руку Ван Ибо и позволяя тому сделать выбор. Если он правильно понял, того смущает вовсе не собственная травма, а то, как отнесётся Сяо Чжань к чужой крови на своей коже. От взгляда не укрывается то, как Ван Ибо стреляет глазами на таймер, очевидно, сверяясь со временем, которое беспощадно бежит вперёд, а потом делает глубокий вдох, словно принимает решение, которое вытесняет в нём показавшиеся было неуверенность и тревогу. Сяо Чжань и сам без разбору мажет взглядом по всему, что попадает в поле зрения: следит то за чужими руками, то за угловатыми цифрами, что стремительно меняются вокруг них, то видит их взаимодействия на экранах рядом с размноженным на множество экранов таймером. В это время Ван Ибо ещё раз вытирает правую руку о полотенце, уже не заботясь о том, с какой стороны остаётся кровь, так как сразу после того, как убеждается, что ладонь чиста, Ван Ибо откидывает полотенце за пределы светового круга в центре сцены и, не преминув толкнуться ногой глубже по сидению, таким образом наклоняясь ближе к Сяо Чжаню, вскидывает бритву, вновь раскрывая лезвие, вызывая этим резким выпадом ещё один беспокойный выдох — в этот раз не только у зрителей, но и у самого Сяо Чжаня, который невольно напрягается и сжимает бёдрами чужую коленку. Он пробегается взглядом по лицу Ван Ибо — тот, очевидно, снова в своей тарелке и полностью вернул ситуацию под контроль — и случайно замечает то, как на чужой ладони в складках кожи скапливается кровь. Ван Ибо достаточно этих жалких мгновений, чтобы поудобнее накрыть губы Сяо Чжаня пальцами, оттянуть кожу вниз и в два взмаха убрать те самые потенциальные усы, относительно которых не так давно были высказаны некоторые опасения. Сяо Чжань даже не ощущает производимых над ним манипуляций — он абсолютно загипнотизирован тем, как несколько ручейков сходятся воедино. Тяжёлая алая капля во время одного из взмахов бритвой срывается вниз и эмоциональной кляксой разбивается о ткань его рубашки, отчего-то напоминая о двери, с которой начался сегодняшний вечер. Последнее движение бритвы опережает окончание музыки на несколько секунд, и Сяо Чжань, очнувшись от морока и для верности взглянув на экраны, где на его лице больше нет ровного белого пятна под носом, резко выдыхает, осознавая, что и не дышал всё это время. Прежде чем свет гаснет, а люди в зале взрываются аплодисментами, свистом, и выкриками, которые в его состоянии уже не разобрать, он успевает перехватить взгляд Ван Ибо и удовлетворённо расплыться в улыбке. Хотя говорят, что в темноте все чувства обычно обостряются, Сяо Чжань даже не замечает, как, несмотря на несмолкающие аплодисменты, платформа начинает медленно опускаться. Но приоритеты его нервной системы расставлены сейчас однозначным образом — он весь концентрируется на том, как Ван Ибо прижимается к нему лбом, расслабленно скользнув пальцами от губ по подбородку и остановившись у шеи, обхватив её невесомым движением, и на грани слышимости выдыхает почти в самые губы: — Ты в курсе, что ты напрочь отлетевший? Наверное, в какой-то другой ситуации было бы уместно уточнить, чтó именно послужило поводом для такого вывода, или поспорить, что Ван Ибо со своим номером и метанием ножей на первом, хочется верить, свидании куда больше претендует на звание отлетевшего, но единственное, что он может сейчас обработать своим мозгом, — щелчок сложившейся бритвы и то, как Ван Ибо убирает колено, что до этого момента знатно беспокоило своим соседством чужие бёдра, и делает это только для того, чтобы со свойственной ему бесцеремонностью сдвинуть расставленные для его же удобства ноги Сяо Чжаня и усесться к нему на колени. Их первый поцелуй имеет отчётливый химический привкус, который, впрочем, мало кого смущает. С закрытыми глазами тяжело осознать, что они вновь оказываются в тускло, но всё же освещённом подсценке, и вернуться в реальность заставляет лишь нетерпеливый щелчок пальцами, предваряющий насмешливое: — Я так понимаю, ты отважно решил помочь своему гостю с остатками крема для бритья? — Ой, отвали, — совершенно не тушуясь, реагирует Ван Ибо, даже не пытаясь подняться на ноги, пока Сяо Чжань машинально облизывает губы и с трудом фокусирует взгляд — ощущение, словно он заснул в линзах и те немного съехали за ночь. — Мальчики, это очень ненатуральное бесстыдство, — театрально вздыхает Ноготочки с видом оскорблённой невинности, поднося руку ко лбу и прижимаясь к нему тыльной стороной ладони. — Я думал, это часть представления, — находится Сяо Чжань и с ребяческой непосредственностью пожимает плечами, в ответ получая лишь фырканье. — Это что, кровь? — это восклицание раздаётся уже с неподдельной драмой и ужасом в голосе. — Я немного порезался, — тут же признаётся Ван Ибо, на секунду раскрывая ладонь, и встаёт на ноги, по-видимому, несколько смущаясь того, что это вообще с ним произошло по время выступления. — Немного?.. Тебя же не придётся зашивать? — Ноготочки уже явно находится на грани того, чтобы впасть в панику. — Может, вызвать тебе такси до поста скорой помощи и травмпункта? Сяо Чжань, тоже поднимаясь из кресла, случайно бросает взгляд в зеркало и ненадолго зависает. Ну, в принципе можно понять тревогу в чужом голосе: теперь на некогда белой рубашке небезынтересный принт из крупных кровавых пятен и отчётливого отпечатка крупной ладони, которой Ван Ибо, очевидно, упирался ему в грудь, пока Сяо Чжань был слишком занят тем, что происходило чуть выше. — Я тебя умоляю, — небрежно отмахнувшись раненой рукой и заставляя всех невольно проследить за этим движением с бóльшим интересом, Ван Ибо второй рукой подталкивает Сяо Чжаня в сторону коридора, в котором тот ещё не был, и, когда нежное создание подрывается тоже, добавляет, приподняв брови: — Я уверен, что Сяо Чжаня с аптечкой вполне будет достаточно, чтобы оказать мне первую помощь. Сяо Чжань едва сдерживает смех, когда Ноготочки замирает на месте, гримасничая и подозрительно щурясь: — Первую помощь, ага, — и когда Ван Ибо уже скрывается в таинственном коридоре, гаденько улыбаясь, добавляет, подмигивая Сяо Чжаню: — Только вот аптечка у нас в другой стороне.

• F I N •